Ничто не истинно, и всё дозволено

А.       Подготовка занимает у меня два дня. Выяснить, где проживает цель, не составило труда. Это оказался дом бывшего купца. Я удивился, узнав это, обычно они селятся в сторожевых башнях — туда сложнее проникнуть и легче охранять. Отследил смену караула, присмотрел место, откуда будет незаметнее пробраться. Раньше я относился к этому более легкомысленно и не раз сталкивался с последствиями. Теперь предпочитаю убедиться, что миссия пройдёт идеально с первого раза и я скорее покину этот вечно темный и мрачный город, с узкими, заполненными, как в муравейнике, улицами.       Я без труда проникаю внутрь. В доме стоит тонкий аромат благовоний. Думаю, где может появиться цель. Моё внимание привлекает заваленный подушками угол. Да, скорее всего он здесь часто сидит: заляпанная тёмными пятнами турка, наргиле, остатки мезе. Подхожу поближе, легко толкаю носком какую-то книгу. Незнакомый язык. Их тут много, какие-то открыты, другие просто лежат перевёрнутыми, явно небрежно отброшенные в сторону.       Обычно в таких домах под потолком балок нет, но этот тамплиер будто напрашивался и выбрал дом с перекладиной едва ли не под самой крышей. Она широкая и находится высоко в тени. Если целенаправленно не искать — не заметишь. Я занимаю позицию так, чтобы в случае зажжения лампы моя тень не падала на пол или ковер, и принимаюсь ждать.       Не знаю сколько проходит времени. В течении нескольких долгих и томительных часов я просто восседаю на балке, как какая-то птица-переросток, в ожидании своей цели. Молодые, неопытные ассасины часто спрашивают, как нам удается сидеть в засаде по несколько часов. Наш мир окутан тайнами, непосвященному не отделить ложь от правды. Мы отвечаем, что вспоминаем лица тех, кто пал от наших рук. На самом деле мы просто считаем. От нуля и до бесконечности.       Наконец-то он приходит. Неспешно заходит в зал, стягивает с головы шлем, бросает его в сторону. Алые. Алые как зимний закат волосы. Сейчас при свете светильников, которые он зажигает, они отливают кровью. Сверху я наблюдаю, как он избавляется от характерной гербовой котты с красным крестом, снимает наручи и сапоги, звенящую на весь дом кольчугу, оставаясь в светлой стёганной куртке.       Как опрометчиво, думаю я, смотря вниз. Он практически падает на ворох цветастых подушек. Какое-то время просто не шевелится будто о чём-то размышляя, а затем складывает ноги и садиться ровно спиной ко мне.       Обрубок между средним пальцем и мизинцем начинает зудеть от нетерпения. Мое тело напрягается, словно пружина. Я готов к прыжку. Оказаться там, в свете настенной лампы, прямо позади карминовой головы, чтобы вонзить тонкое лезвие в шею. Или перерезать горло, наслаждаясь тем, как фонтан крови под давлением зальёт всю стену и ковер.       Я дёргаюсь, когда слышу его голос. Подавшись вперёд, резко отшатываюсь от края.       — Наконец-то они прислали тебя. Я уже думал, что никогда не удостоюсь такой чести.       Мне кажется, он говорит сам с собой. Замираю, дожидаясь. Это немного сбивает с толку. Я понимаю, что ошибся, когда он продолжает:       — Сколько ты будешь там сидеть? Может спустишься?       Чувствую, как хлопковая рубаха прилипает к спине. Он говорит со мной? Невозможно.       — Ты же видишь, оружия нет. Я ничего не сделаю.       Он всё так же сидит спиной ко мне. Иногда наклоняется над чем-то.       В одном он прав: я видел, как он бросил меч вместе с кольчугой. Но я буду идиотом, если поверю, что при нём нет оружия.       Мягко, словно кошка, спрыгиваю вниз. Бесшумно приближаюсь. Да, отсюда прекрасно видна его крепкая шея, чуть тронутая нашим солнцем кожа. Как раз между воротом куртки и основанием волос. Поднимаю руку. Клинок привычным движением выпрыгивает вперёд и становится на место безымянного пальца. Одно движение — и он мёртв. Но я не чувствую напряжения. Он продолжает вести себя, будто меня здесь нет, но я уверен он знает, я стою прямо позади.       — Я никуда не собираюсь бежать, — говорит он, не поворачивая головы. — Ты можешь сделать это в любое время.       Его арабскому можно позавидовать. Улавливаю неместный акцент. Его голос уверенный и спокойный. Я бы сказал даже уставший.       Лезвие клинка будто по своей воле задвигается назад. Держа в поле зрения тамплиера, я прохожу мимо него и сажусь напротив прямо на подушки. Спина касается тёплой стены.       Теперь я вижу, что он всё это время делал — разливал арак по двум кубкам. Он протягивает один мне, из цветного стекла с пёстрой росписью. Пытается заглянуть в лицо, но капюшон надёжно скрывает меня, оставляя только губы и подбородок. Зато я его сам могу рассмотреть во всех подробностях.       Кажется, мы ровесники. У него чуть смуглая кожа, светлее нашей, но однозначно темнее остальных неверных, что мне доводилось видеть вблизи. Прямой нос, чуть суровые, но привлекательные черты лица. Копна огненных волос, темнеющих на концах. Он почти идеален. Почти, потому что обе его красные брови пересекают неровные шрамы.       Молча беру протянутый кубок и тут же подношу его к носу. Вдыхаю знакомый тонкий аромат аниса. Делаю вид, что отпиваю, но из-под капюшона наблюдаю за ним. Он повторяет моё движение. Опрокидывает ёмкость. Я несколько мгновений слежу за его дёргающимся кадыком под тонкой загорелой кожей. Он кривится. Я выпиваю. Морщусь за ним.       — У вас всё такое крепкое? — спрашивает он, вытирая рот рукавом.       — Нет, просто ты неправильно его пьешь, — говорю я. — Где взял?       Он пожимает плечами и берёт с тарелки белый сыр и орехи.       — Осталось от хозяина. Тебе не понравилось?       Он поднимает на меня свои глаза. Красные. В цвет его волос. Никогда раньше таких не видел. Но что больше меня поражает, в них нет ни капли страха. Только легкое удивление и… разочарование?       — Он мало кому нравится в своём оригинальном виде.       Я сам не знаю, что делаю, но рука тянется к бутылке в руках тамплиера. На долю секунды наши пальцы соприкасаются. Тёплые, в отличие от моих ледяных.       Я разливаю арак нам двоим, затем беру кувшин и добавляю воду.       Он с любопытством смотрит на мои действия.       — Одна на две части, — объясняю я пропорцию. — Вот так его пьют.       Теперь не колеблясь (хотя в кувшине вода могла быть отравлена) выпиваю алкоголь. Анис приятно оседает на языке, по горлу стекает мягкое тепло.       Он немного отпивает. Пробует, а затем на его лице появляется странное, неуместное такому как он, выражение детского удивления. Он допивает полностью.       — Ты был прав, это действительно не сравниться. Странно, всего лишь вода, а так меняет вкус.       Мы сидим долго. Теряю счёт времени. Просто бутылка с араком постепенно пустеет. В комнате стоит тишина. Практически не ем, ограничиваюсь острым перцем, чтобы голова оставалась трезвой. Мы почти не разговариваем. Я только спросил, откуда вся эта еда и он ответил, что осталась от предыдущего владельца-купца.       — Где он сам?       Я ожидаю, что он пожмёт печами и ответит что-то вроде, повесили на стене, но он оправдывает мои ожидания только наполовину — пожимает плечами.       — Уехал. Сказал, что не собирается дышать одним воздухом с неверными и хотел даже поджечь дом и всё что в нём.       — Ты его отпустил?       Я спрашиваю буднично, будто меня не удивляет, к чему он ведёт.       — А что мне ещё оставалось, — он залпом осушает свой стакан.       — Вы здесь для этого, — продолжаю давить я. Чёртов алкоголь всё-таки развязывает мне язык. — Из-за иной веры.       — От того, что я убью человека с другой верой, последователей у моего бога не прибавится.       Я не успеваю ответить, как где-то рядом слышатся быстрые громкие шаги. Рука тянется к набедренному кинжалу. Его челюсть чуть сжимается от напряжения. Как только шаги становятся совсем близко раздаётся его голос, приказывающий не входить. Я догадываюсь, что он это говорит, потому что мои познания его языка слишком скудны, чтобы знать точно.       Через дверь глухо отвечает мужской бас.       Он хмурится, затем говорит что-то ещё и шаги за дверью постепенно удаляются.       Он устало смотрит на меня, точнее, на ту часть лица, где он предполагает мои глаза, затем бесцельно обводит взглядом комнату. Неторопливо поднимается и начинает одеваться. Я смотрю, как в обратном порядке одежда, которую он раскидал пару часов назад, постепенно оказывается на его теле.       — Затуши лампы, — говорит он мне, закрывая за собой входную дверь.       Я продолжаю сидеть на том же месте. Его меч остался нетронутым. Не знаю, почему не убил его. Не знаю, почему не выполнил задание, когда он был прямо передо мной. Я не задаю себе этот вопрос, потому что боюсь узнать ответ. К.       Его нет три дня. Не то, чтобы я волновался, просто это мне кажется странным. Как я вообще ушёл тогда? Признаться, поворачиваясь к нему спиной, я не думал, что выйду за дверь. Или моя охмелевшая голова уже плохо соображала. В любом случае, она сообразила промолчать на ту новость, ради которой меня среди ночи вызвал капитан стражи.       «По городу пошёл слух, будто сюда прибыл ассасин по вашу душу, сэр». Вот что он сообщил мне, как только я вышел во внутренний двор. Я едва не рассмеялся ему в лицо и не сказал, что, возможно, только возможно, этот самый ассасин сейчас распивал со мной арак.       Дни становятся короче. Скоро нагрянет осень, и солнце больше не палит. Но всё равно душно. Жарко в доспехах, жарко в кольчуге. Стекающий по лбу, а затем переносице, пот не охлаждает тело. Хочется просто снять всё с себя и залезть в фонтаны. Да, в богатом районе полно фонтанов. Сюда не бросают монеты как это делают в Европе, потому что здесь проживают слишком обеспеченные жители. Они с презрением смотрят, стоит мне показаться в их поле зрения, но я знаю, что они ничего не сделают. Пока мы здесь, как бы им не нравилось, это хоть какая-то защита от отчаявшихся бедняков, что ночью или средь бела дня могут вломиться в дома и зарезать их как скот. Взамен — они обязаны снабжать нас ресурсами, едой, тканями и оружием. Местная сталь великолепна. Они крутят носом, говоря, что всё продали. Лгут, конечно.       — Что будем с ними делать?       Из размышлений меня выводит голос капитана. Я вижу через забрало его тёмные равнодушные глаза. Перед нами шесть человек. Мужчины, женщины, примерно одного возраста. Молодые, горячие. Готовили вооруженное восстание в одном из подвалов питейного заведения. Убили трех солдат, четверых ранили. Уйти далеко не смогли — их остановил проходящий мимо патруль.       Ободранные, с запекшейся кровью синяками и ссадинами. У одной женщины рука выше глубокого пореза уже синеет. Придётся ампутировать. Вокруг нас собирается небольшая толпа зевак. Отпустить их, значит показать, что такое сходит с рук. Повесить?       Ненавижу принимать такие решения. На поле боя видишь блеск стали над собой? Бей, всё просто. Там нет места размышлениям. Ты не думаешь сколько детей у того, кого ты протыкаешь мечом. Какой он отец, сын, кто его ждёт, любит. Просто убиваешь, иначе убьют тебя.       — Вот этого, — я киваю головой на самого наглого. Он всё время не спускает с меня взгляда. Будто запоминает. Будто собирается вернуться к жизни и отомстить.       Капитан кивает и отдаёт знак двум солдатам. Мужчину подхватывают под руки. Его молча волокут к виселице. Она появилась здесь с утра. Так, для демонстрации, что мы шутить не собираемся. Не думал, что так скоро мы ею воспользуемся. Преступник не спускает с меня глаз, пока его волокут. Толпа негромко охает.       Я затылком чувствую чей-то пронзительный взгляд. Меня пробирает мороз от него. Сталь. Будто тонкая спица тыкается между лопатками и медленно, но уверенно, прорезает кожу и ткани. Вот он, прекрасный момент показать всем, что ассасины ещё здесь. Дать надежду Акре, убив главного врага — меня.       Скрип досок. Вскрик вороны. Тишина.       — Почему ты меня не остановил?       Я захожу в зал и первое что вижу, он сидит на том же месте, где был три дня назад.       Прислонился спиной к стене и положил одну руку на колено. Перед ним дымится наргиле.       Он вынимает изо рта мундштук и лениво выпускает дым из носа.       — Он был дрянным братом.       — Так вот в чём дело, — я медленно снимаю тяжёлые доспехи и с облегчением кидаю их на пол. — Если бы я выбрал кого-то другого, а не бывшего ассасина, ты бы меня убил?       — Возможно.       Я хмыкаю. Продолжаю неторопливо раздеваться, пока комната наполняется запахом табака с лёгкими нотками манго.       — Он когда-то давно был в ордене. Но его оттуда выгнали.       Мои пальцы замирают над застёжкой. Но только нам миг. С чего он вдруг решил мне что-то объяснять?       Наконец-то я расправляюсь с одеждой и с облегчением сажусь на подушки. Вставляю вторую трубку и мундштук. Делаю вдох и начинаю кашлять.       Я несколько раз бью себя по груди, будто это должно помочь вывести из лёгких дым. Он едва слышно усмехается. Идиот.       — Эбен эль мэтакана, — ругаюсь я от раздражения.       Кашель спадает. Но я не собираюсь так просто отступать. Теперь, делая затяжку, я аккуратно вдыхаю. Дым заполняет лёгкие, ударяет в голову.       — Ты делаешь слишком слабый, — говорит наконец-то он. — Чем крепче табак, тем сильнее воин.       Я едва не кашляю снова, чувствую, как глаза становятся влажными. Но сдерживаюсь. Постепенно привыкаю.       — Ты ждал меня? Знаешь, кто я?       Вспоминаю свои слова, которые я произнёс несколько дней назад, когда только заметил его присутствие в доме.       — Я слышал, что ты лучший. Не каждому тамплиеру посчастливилось увидеть тебя дважды.       — И какого теперь твое мнение?       — Табак слишком крепкий для тебя.        На секунду нас снова окутывает тишина. Но тут он смеется. Так искренне и широко, что я вижу невероятный контраст его белых, ровных зубов с тёмной кожей.       Он смеется так заразительно, что я сам невольно улыбаюсь. Мне очень хочется увидеть его глаза.       — МэтакАна.       — М?       — Ударение на предпоследний слог.       — Я учту.       Мы некоторое время молчим. Стараюсь не смотреть на него. Я не знаю, сколько продлится это нечто между нами. Видел бы меня отец сейчас, сижу курю наргиле рядом с тем, кто таких как я убил несколько десятков, если не меньше.       Но мне не страшно. Наоборот. Спокойнее, когда он рядом. Пусть я прекрасно осведомлен, что на нём приспособлений для убийств столько, что как он не громыхает от количества стали на себе при ходьбе — за гранью моего понимания. Я просто ощущаю натянутую струну между нами. Во что выльется это? Боюсь, ни у его, ни у моего бога нет ответа.       — Ты много читаешь, — замечает вдруг он.       Я медленно киваю, осматривая вокруг свои книги. Кое-что осталось от предыдущего владельца, но в основном я привез их с собой. Таскаю во время похода из одной страны в другую, будто мне больше нечем заняться, чем проводить вечера за чтением книг, авторы которых давно гниют в могилах.       — Они успокаивают, помогают расслабиться, и не думать много о том, что я делаю, — признаюсь, я сам не знаю, почему меня тянет на откровения.       Он осматривается и, вытянув руку, берёт книгу. Листает её и затем протягивает мне. Я удивленно приподнимаю брови.       — Это французский?       Я бросаю взгляд на обложку и киваю. «Филомена» Картьена де Труа. Сложная поэма.       — Хочу послушать как ты читаешь, — говорит он, и я впервые за много времени искренне удивляюсь.       — Ты знаешь французский?       Он качает головой и передав мне книгу откидывается к стене, запрокидывая голову. Теперь мне отчетливо видны острые скулы и тонкий нос. Его губы трогает насмешка, — он знает что я его рассматриваю и бесстыдно пользуется этим по прежнему скрывая глаза.       — Он отличается от языков других приходящих сюда свиней. Что-то в нём есть. Нечто мелодичное.       Я всё еще удивляюсь такому предложению, но ничего против не имею. Всё равно хотел как-нибудь прочесть.       Поначалу сложно — не привык слышать так долго свой собственный голос на французском. Но затем смущение уходит. Я принимаю удобную позу, ложусь на спину, едва замечаю, что моя рука чуть не касается светлой ткани его колена и продолжаю.       Он меня не прерывает. Ни разу. Просто молча слушает, совершенно не понимая, что я читаю. Но эта атмосфера слишком мне нравится, чтобы я остановился.       Я натыкаюсь на строчку и останавливаюсь. Чувствую вопросительный взгляд на себе.       — Когда я был в Турции, — говорю я, опуская книгу и разглядывая расписной потолок, — мне довелось впервые испробовать необычный кофе. Я прочёл, «… восседал тот рыцарь под миндальным древом» и вспомнил это. У вас есть такой кофе?       Я перевожу взгляд на него. Он склоняет голову на бок.       — Впервые слышу.       — Его дал мне один торговец. Кофе пах миндалём. Самое лучшее, что я когда-то пробовал. Это было давно, года три назад, но я до сих пор при упоминании этого слова вспоминаю тот вкус.       Я честно пытался найти такой кофе на рынках Дамаска и Иерусалима. Да даже переоделся и пошел на какой-то контрабандистский базар в Тире, но ни один торговец так и не продал мне кофе. Может, сразу узнавали во мне иноземца, что немудрено, как бы хорошо я не говорил на арабском, своих они без труда отличают. Может и вправду не было, но я иногда с сожалением вспоминаю, что не купил у того купца целый мешок зёрен.       — Уезжай.       Я впервые вижу его лицо полностью. Его глаза. Синие, как море в самую неспокойную ночь. В них просматривается беспокойство.       — Не говори никому, просто садись ночью на лошадь и уезжай. Тебя никто не остановит.       Я молча смотрю на него. Скажи он мне это неделю назад, я бы удивился, как вообще можно говорить такое мне, сыну магистра тамплиера? Но теперь я не уверен в своём ответе.       — Я не могу, — просто отвечаю, и я действительно не могу. Не могу подвести отца. Орден. За одну ночь перечеркнуть всё, к чему я и другие тамплиеры шли всю свою жизнь. Это слишком, и он должен понять. Мы оба в одинаковых положениях. Наши жизни нам не подвластны, потому что кто-то когда-то решил за нас, что именно этот путь будет самым верным и мы слепо следуем ему.       Он кивает. Понимает. Но я замечаю тень на его лице. Он прячет глаза под капюшон. Откидывается. Делает затяжку. Я раскрываю книгу снова.       Спустя какое-то время в комнате становится слишком тепло, и меня начинает клонить ко сну. Буквы расплываются перед глазами. Я ошибаюсь в элементарном произношении, и в итоге не замечаю, как закрываю глаза. Раскрытая книга падает мне на грудь. Последнее, что я помню, прежде чем сон окончательно овладевает мной, это мягкое прикосновение к волосам.