IV
8 января 2021 г., 16:35
А.
Мне не хочется уходить. Не могу описать чувство, просто знаю, что хочу остаться как можно дольше. Но понимаю — нельзя. Мы и так подвергаем друг друга необоснованному риску. Кажется, что нам обоим всё равно. Я усмехаюсь. Кладу руку на его голову, легко сжимая мягкие красные пряди, пропускаю из сквозь пальцы.
Со стороны атриума какое-то движение. Едва уловимое. Не будь у меня за плечами огромного опыта, списал бы на сильный ветер. Быстро встаю и тихо тушу свет. Ныряю в ближайший проём. Ждать недолго. Буквально через несколько секунд из атриума появляется тёмная фигура. Когда незнакомец оказывается прямо над спящим тамплиером, я быстро хватаю его и затягиваю к себе. Отхожу вместе с брыкающимся телом подальше, зажав рот незнакомца рукой.
— Малик, это я.
Тело тут же расслабляется. Отпускаю его. Он поворачивается ко мне.
— Ты совсем потерял голову? — шипит он грозно. — Я чуть не убил тебя.
Я не говорю, что это невозможно с колоссальной разницей наших навыков. Конечно не скажу. Малик до сих пор зол на меня из-за гибели своего брата. Лишний раз бередить старую рану глупо, тем более сейчас.
— Но не убил же, — вместе этого произношу я.
Глаза привыкают к полумраку, и я вижу сколько эмоций мелькает на лице ассасина. Он хочет что-то сказать, но машет рукой будто со мной бесполезно вести беседы.
— Что ты здесь делаешь?
Мне не нравится, что сюда пришёл другой убийца. Это только моё дело.
— Джабаль сказал, ты проводишь здесь много времени.
— Как давно ты в городе?
— Несколько часов.
— Тебя послал Аль-Муалим?
Это начинает походить на допрос, и Малик это чувствует. Хмурится.
— Нет, я сам приехал, потому что от тебя уже больше недели нет никаких известий, — он тычет пальцем мне в грудь. — Повелитель выразил обеспокоенность, и я решил проверить не подвесил ли тебя этот тамплиер, и не склевали ли тебе птицы глаза.
— Рад, что ты так обо мне печёшься, но у меня всё под контролем.
— Да неужели?
Малик складывает руки на груди, и затем, сделав несколько шагов, высовывает голову наружу.
— Это он? — кивает он на спящего тамплиера. — Не очень-то похож на грозного воина, который убил нескольких наших братьев.
— Внешность бывает обманчива.
— Так что, — Малик хмурит брови, — давай его убьём и дело с концом. Чего ты тянешь?
Он делает шаг, чтобы выйти из комнаты, но я хватаю его за локоть.
— Ещё не время.
— С ума сошел? Вот же он спит. Давай покончим с этим! — он раздражённо сбрасывает мою руку.
— Ты не понимаешь, Малик, всё не так просто. Его нельзя сейчас убивать. Здесь нужна осторожность.
Ассасин вскидывает голову и злобно выплёвывает:
— Лучше бы ты эту предусмотрительность проявил два года назад. Может быть тогда Кадар был бы сейчас жив.
Стойко сдерживаюсь, чтобы не ответить на этот очевидный выпал. Сейчас не до того.
— Тот случай много чему меня научил, Малик, — он хмыкает. — Послушай, тамплиер каждый день отправляет птиц с отчётом. Если не пошлёт хотя бы раз, сюда прибудет ближайшее войско и мы тогда проиграем. Я ещё не знаю, куда точно идут письма, но скоро выясню. Мы не можем сейчас рисковать, понимаешь?
Судя по обеспокоенному лицу Малика, ложь подействовала. Он верит мне. Всегда, впрочем, верил.
— В твоих словах есть логика, — задумчиво произносит он. — Они могут заподозрить, что с ним что-то случилось и нам тогда точно конец.
Я молча киваю, ожидая, когда моя теория укрепиться в его сознании. Он задумывается, сам себе несколько раз кивает, затем кладёт руку мне на плечо и заглядывает в глаза.
— Прости, что сомневался в тебе, брат, ты прав. Не зря повелитель в тебя верит. Ты вправду мудрый воин. Хорошо, что успел меня перехватить. Надеюсь, я могу рассчитывать на твоё молчание.
— Разумеется, брат, — я кладу руку поверх его. — Разумеется.
Чтобы больше не испытывать судьбу, я не появляюсь в его доме. Несколько дней остаюсь в бюро, посещаю мечеть, библиотеку — делаю вид, что что-то узнаю. Малик ненадолго остаётся. Мы с ним успели выяснить некоторые подробности отношения местных жителей с нынешними захватчиками, устроили две драки и убили пару слишком наглых солдат, которые доставали людей. Я был даже рад, что так вышло, мы дали понять, что ассасины в Акре, пусть действуют не так открыто.
Через какое-то время я ловлю себя на мысли, что испытываю что-то похожее на тоску. Мне остро хочется снова увидеть его, убедиться, что всё в порядке.
— О, А., друг мой. Я велел приготовить тебе ванну, как ты и просил.
Джабаль как всегда в хорошем расположении духа встречает меня у стойки в бюро. Несколько молодых ассасинов на звук моего имени почтенно кланятся.
— Благодарю, друг мой, — отвечаю я старику.
Когда к нам теряют интерес, я обращаюсь к Джабалю.
— Слушай, у тебя есть знакомый торговец кофе?
Старик отрывает перо, которым делал какие-то записи в книге и смотрит на меня.
— Тебя интересует что-то особенное?
— Вкус миндаля.
Тут на лице Джабаля расплывается плутоватая усмешка. Он смеется, и я сам невольно улыбаюсь, хоть и не понимаю причину его веселья.
Он по-отечески хлопает меня по плечу.
— Я так и знал, так и знал, что всё дело в женщине.
Кажется, я понимаю к чему он.
— Пропадаешь целыми днями, забываешь поесть и поспать, — старик лукаво грозит мне пальцем. — Я сразу решил, что ты кого-то здесь встретил. И да, отвечая на твой вопрос. Для тебя, мой друг, я достану самый лучший кофе во всем королевстве.
— Спасибо, Джабаль, — с облегчением произношу, — я у тебя в долгу.
— Что ты, — возмущается он, — брось это. Лучше скажи, она того стоит? М? Красавица небось?
Он с любопытством ждёт ответ.
Мне ничего не остаётся, как подыграть ему.
— Мне нравится слушать её голос. Она умна и у нее доброе сердце. Но самое прекрасное — это глаза. Я никогда не видел таких за свою жизнь.
«А еще у неё волосы цвета свежей крови», но это старцу совершенно не нужно знать.
Джабаль кажется довольным.
— Да, — тянет он, — согласен, судя по описанию она и правда редкая дева. Что ж, смотри, чтобы чувства не затуманили твой разум, друг мой. Женщины коварны, и ты сам не заметишь, как безвозвратно сгинешь в её ловушке. Я это тебе точно говорю, сам знаю.
— Спасибо, друг, я буду острожен.
Сегодня я ему не соврал.
Через два дня мы с Маликом идём в купальню, выкуриваем по наргиле, обсуждая дальнейшие планы братства на этот город и он, удовлетворённый, отправляется обратно в Масиаф. Мне уже не терпится избавиться от его общества и покинуть наконец-то бюро.
Джабаль не поскупился. Даже через кожаный мешочек хорошо чувствую тонкий запах кофе.
Я прихожу вечером, когда начинают загораться первые звёзды и мой силуэт менее заметен на фоне темнеющего неба. Но не успеваю оказаться в доме, как чувствую, что что-то не так. Я не привык игнорировать чутье — оно не раз меня выручало. Поэтому бесшумно поднимаюсь на ту самую балку под потолком, где когда-то выжидал несколько часов свою несостоявшуюся — пока — жертву.
Отсюда неплохо просматривается южная сторона дома, часть атриума и прилегающие к нему комнаты. Я это делаю как раз вовремя, потому что спустя секунду понимаю, что неосознанно вызвало у меня тревогу. Дверь. Входная дверь в зал медленно отворилась и в проём проскользнула тень одного из солдат. Я хмурюсь, потому что никому не позволено находиться в доме тамплиера без его ведома. А то, что этот гость нагрянул без приглашения, выдает его острожная походка и сутулые плечи.
Он медленно осматривается — видимо, чтобы убедиться, что никого нет, и становится за широкую светлую колонну по диагонали от зала, где мы с К. обычно восседаем на подушках. Ему стоит сделать буквально два шага, чтобы пересечь комнату в считанные мгновения.
Он стоит тихо, почти не двигается, но для меня он издает шума больше, чем многочисленное войско. Сразу видно, он не привык к скрытным заданиям. Спустя некоторое время раздаются знакомые мне шаги. Неторопливые и тяжелые. В зале появляется К. он по привычке начинает стягивать с себя доспехи, бросает в сторону, оружие, разминает уставшие плечи, и меня впервые за всё время раздражает его беспечность.
Он успевает снять кольчугу и один нарукавник, когда поворачивается спиной ко мне и наклоняется, чтобы расшнуровать сапог.
Как я и думал, непрошеный гость пользуется моментом и выныривает из тени. Он быстро пересекает зал, вытаскивая из рукава длинный кинжал. Как только он пробегает подо мной, я прыгаю вниз. Группируюсь и падаю на спину нападавшего, вонзив скрытый клинок ему прямо в сонную артерию. Краем глаз, замечаю красный росчерк, и когда труп уже оказывается на земле, поднимаю глаза. Кровь. Везде кровь. Она стекает с его меча. Брызги на его светлой одежде, лице и шее.
У меня перехватывает дыхание от этого зрелища.
— Ты ранен? — поднимаюсь я на ноги и осматриваю его с ног до головы на наличие ран. Убийца не должен был успеть. Нет. Не мог успеть даже коснуться его.
— Всё в порядке, — он рукавом вытирает лоб размывая чужую, — у меня в мозгу бьется пульсом эта мысль — кровь ещё сильнее. — Он топает как слон.
Ему смешно. Мне нет. Он знал, что его поджидают и всё равно открылся. Слишком сильно.
— Вот же чёрт, — он смотрит на одежду и вздыхает. — Надо привести себя в порядок. А ты пока, — он кивает на труп под ногами, — убери его куда-нибудь.
— Ты будто не удивлён.
Он запускает пальцы в волосы и смотрит прямо на меня.
— Это ваших рук дело? Вначале вы посылали ассасинов, а теперь меня хотят убить собственные люди.
— Мы не действуем чужими руками, — просто отвечаю я и чувствую горечь, будто это я сам отдал приказ убить его.
Он вздыхает.
— Ладно. Надо пойти попробовать смыть с себя это.
Он вытирает сталь об испачканную одежду, бросает меч на подушки и направляется в другую сторону дома.
Прятать трупы такое же привычное дело, как и создавать их. Каждый раз делая это в людном месте, нужно позаботиться о том, чтобы стража не наткнулась случайно на своего же товарища по оружию. Или же, наткнулась, чтобы привлечь внимание патруля к определённой точке в городе.
Темнота мне на руку. Я вытаскиваю труп через задний сад и сбрасываю его в реку.
Когда возвращаюсь, К. ещё нигде нет, а в воздухе стоит металлический запах. Куском найденной ткани я вытираю кровь и выбрасываю тряпку в топку. У меня остается время заняться тем, за чем я пришёл. Тем более и печь уже растоплена.
Когда он возвращается, я уже разлил по двум стаканам крепкий ароматный кофе и расположился на подушках в ожидании тамплиера. У меня пересыхает в горле, когда я вижу его. Входит без туники, демонстрируя крепкие мускулы, перекатывающиеся под золотистой кожей. Он в одних хлопковых штанах и босиком. С кончиков волос ещё капает вода. К. садится как ни в чём не бывало и берёт в руки стакан. Втягивает носом напиток и при этом прикрывает глаза. На его лице появляется такой восторг, что у меня непроизвольно дрожат губы от смеха.
Мне кажется он слишком близко.
— Да, это даже лучше, чем я помню.
— Рад, что тебе нравится.
Мне и самому пришелся кофе по вкусу. Я даже удивлен. Не могу назвать себя любителем этого напитка, но, признаться, я не думал, что, оказывается, есть какие-то другие вкусы кроме привычного. Возможно, что я даже начну пить его теперь чаще. Определенно.
— Можно посмотреть?
Я отрываю глаза от своей кружки. К. протягивает раскрытую ладонь по направлению ко мне. Точнее, к моим рукам. Приподнимаю голову настолько, чтобы он увидел мои глаза и протягиваю ему ладонь.
— Не эту. Другую, — говорит он.
Я секунду колеблюсь. Но затем делаю как он хочет.
Он берет мою ладонь в обе руки. Разглядывает её. У него тёплые после горячей кружки пальцы. Подушечки на них мозолистые, особенно указательный и средний на правой руке. Из-за оружия. Такие вещи начинаешь подмечать помимо воли. Но несмотря на это его прикосновения аккуратные. Я бы сказал осторожные. Глядя на эти руки, никогда не скажешь, что они могут так касаться.
Его особенно интересует мой палец.
Палец. Эта рука бесчисленное количество раз держала оружие, убивала, ласкала женщин и мужчин. Я много лет назад смирился с этим, но сейчас стыжусь, будто стою перед незнакомцем голым. Да, когда-то там был безымянный палец, а теперь обрубок.
— Я слышал, — произносит он задумчиво, разглядывая его, — что это элемент вашей культуры. Вы доказываете братству свою преданность. Если это так, то ваша вера безгранична.
Он подносит руку так близко, что мои пальцы ощущают его дыхание. Вместо ответа я делаю незаметное движение и вместо обрубка перед его носом возникает острое лезвие. Он едва заметно вздрагивает. С интересом рассматривает клинок. Аккуратно оттягивает рукав, чтобы посмотреть на запястье, на котором крепится механизм.
— Нам на самом деле отрезают его в день посвящения. Когда ученик готов стать ассасином. Эта история отчасти правда. Но мало, кто знает другую сторону нашей веры.
— Всё настолько просто? Серьёзно? — он улыбается мне. Его пальцы продолжают касаться моей руки, поглаживают кожу. Мне кажется, он это делает неосознанно.
— Да, нам вручают клинок. Это знак, что ты полноценный член братства.
Он наконец-то отпускает меня.
— Я удивлен, что ты никогда не видел скрытого клинка.
— Почему же, конечно видел, но только в книгах. В Европе нет ассасинов. Несмотря на то, что мы здесь ведём с вами борьбу, ваши трупы всегда пропадают. Это какая-то магия, — он разводит руки в стороны.
— Никакой магии. Мы всегда забираем своих, чтобы вы не узнали наши секреты.
— Ну, а прыжок веры, — он чуть подвигается ко мне. — Я своими глазами видел, как члены твоего братства прыгали с высоты башни, когда мы приближались к Акре. Они сказали, что не боятся смерти.
В одно мгновение он вытаскивает из моего сапога кинжал и приставляет к моему горлу. Я твёрдо смотрю в его глаза, которые при близком рассмотрении оказываются еще ярче, чем я думал.
— Ты тоже не боишься смерти, а? Если я прямо сейчас убью тебя, — сталь касается моей кожи, не сильно. Она острая, но он давит недостаточно, чтобы порезать меня.
Я понимаю, что за игру он ведёт. Бросает вызов. Тебе совсем нечего терять? Мы еще стоим на грани или ты уже пал и хочешь утянуть меня вслед за собой во тьму, откуда нам никогда не выбраться?
Или ты это планировал заранее? В ту минуту, как только я пересек ворота, был я уже обречен?
Подаюсь чуть вперёд. В его глазах отражается удивление и на мгновение изумление, когда клинок оставляет красную полосу на моём горле, прямо над кадыком. Чувствую острую боль. По шее течёт что-то тёплое. Мои губы касаются его. Он не глядя бросает клинок в сторону.
Он отвечает. Его губы жадно сминают мои. От него пахнет кофе. И миндалём. Совсем немного, но этот запах пьянит. Мне хочется упиваться им. Будто это последняя ночь, будто завтра не наступит и мир провалится в преисподнюю.
Прикрываю глаза, когда он кусает меня за подбородок. Опускает губы ниже. Шершавый язык прокладывает дорожку. Он вылизывает рану будто его жизнь зависит от моей крови. Меня пронзает приятная сладкая боль. Я оттягиваю его за волосы и впиваюсь ему в губы. Ощущаю металлический, собственный вкус на чужом языке. Посасываю его, он стонет мне в рот и прижимается всем телом. Хватает за плечи, царапая кроткими ногтями по ткани, словно хочет порвать её. Я стягиваю капюшон, расстёгиваю объёмный пояс, который громыхает скрытыми клинками. Не прерывая поцелуй, он ложится на спину, утягивая меня за собой.
Наши резкие движения опрокидывают кружки с недопитым напитком, и в нос бьёт острый запах кофе. Где-то падает подставка со светильником, поднос и разбивается в дребезги задетый кувшин. Мы так увлечены друг другом, что не думаем, как на шум может прибежать стража.
Мы не в равных условиях, хочу почувствовать его горячую кожу на себе. Поспешно, одним движением, расстегиваю свою робу, и он тут же кладёт руки мне на грудь. Очерчивает ключицы, старые шрамы на груди, щипает за соски и нагло улыбается мне в рот, когда я резко выдыхаю. Он оказался не таким скромным монахом как я представлял. Насколько мне известно, крестоносцы рьяные фанатики, которым запрещают все плотские удовольствия. Правда, этот орден так же скрывает сотню тайн под покровом красивых иллюзий, как и мы.
Я обрываю поцелуй и опускаю голову ему на плечо.
Что мы делаем…?
Моя рука ни разу не дрогнула ни на одной из миссий — я убивал хладнокровно и безжалостно, но здесь почему-то задаюсь вопросом. Отнять чью-то жизнь проще, чем пойти против принципов братства?
Должны ли мы идти до конца того, что начали?
Он чувствует мои сомнения. Целует меня в висок.
— Разве ветер послушает тебя, если ты скажешь ему дуть в другою сторону? Прекратит ли солнце светить по твоему желанию? Есть вещи, которые не зависят от нас. И если ты не способен им сопротивляться, это и есть самое естественное из существующего.
Едва помню, как мы добираемся до одной из комнат с огромной кроватью и шёлковыми простынями. Всё как в тумане. Я едва соображаю, будто до этого выкурил пачку опиума. Мы останавливались у каждой стены, так нестерпимо хотелось касаться друг друга, что даже секундная пауза казалось вечностью. Оставляем всю одежду позади себя. Больше не скрыть ни клинка, ни яда. Мы как есть. Вместе с одеждой отбрасываем в сторону свои клятвы, призвания, статусы. Остаёмся просто людьми, безымянными и свободными. Пусть на одну ночь. Нам не нужно думать о том, что будет после.
Мы оба хотели, чтобы она отличалась от других. Чтобы мы сделали вид, что у нас никого не было — пусть это будет ложь. Это его не первый раз, и когда я это осознаю, мне хочется узнать, говорил ли он эти же слова тем, кто был до меня, чтобы получить желаемое.
Мы оба слишком нетерпеливы, будто пытаемся урвать своё у кого-то невидимого, кто тянет его словно оделяло на себя. Понимаем, что это бессмысленно, но всё равно делаем всё резко, рвано, дёргано. Кусаемся, царапаемся в отчаянье. Забываем об осторожности, что нужно наслаждаться моментом, поэтому от моего резкого движения он чуть дёргается и шипит от боли. Я тут же целую его глаза, губы, нос, прошу, чтобы он потерпел. И он терпит.
Все выходит не так как я хотел. Разрядка получается почти болезненной, и не приносит такого привычного удовлетворения.
Но я обнимаю его, прижимаюсь к груди, оплетая ногами, как ребенок, вцепившийся в подолы материнской юбки. Мы мокрые, уставшие, но довольные.
Я хочу, чтобы у нас было время.
Было бы немного времени.
Мы бы сделали всё как надо.
К.
Я полностью опустошен. Такого давно не испытывал, но эта усталость приятная. Перебираю его мокрые на затылке волосы. Простыни сбиты вместе с подушками, а наспех накинутое покрывало едва прикрывает нас. Он проводит пальцами по моей спине.
— Это тоже знак твоей преданности вере?
При упоминании о шрамах раны начинают зудеть. Рад, что он не видит их. Никогда не видел. Я привык к ним.
— Скорее непослушания.
Он глухо мычит ожидая, что я продолжу.
— Мне было восемь, когда в один из летних тёплых дней мне надоело сидеть в часовне и в тысячный раз зачитывать в слух Книгу Иова. В тот день я слушал беготню на улице беззаботных мальчишек, которые были далеки от библии, псалтыря, канонов и обетов. И я захотел стать частью их. Хотя бы ненадолго. Планировал пойти на реку и вернутся назад так быстро, что настоятель даже не заметит.
Я умолкаю. Как вчера, перед глазами стоит тот день. Пожалуй, один из самый счастливых в моей жизни. Забавно, их можно пересчитать по пальцам и все они связаны с вкусом свободы, отдающей металлом.
— Тебя, я так понимаю, поймали.
— Да, и довольно скоро. Я успел немного проиграть в воде с мальчишками и за мной пришли. Наказание за непослушание — три удара плетью.
Чувствую как напрягается его тело. Обнимаю его чуть сильнее, давая понять, что всё в прошлом, я могу спать на спине и не носить повязки.
— После второго удара я потерял сознание. У моего отца крепкая рука.
У нас тоже есть красивые истории, о жестокой правде, которую знают немногие.
Он остаётся на ночь.
Весь следующий день мы не выходим из дома. Едим, курим, играем в шахматы. Наши версии игры разные, но мы, спустя какое-то время, приходим к общим правилам. Договариваемся о двух партиях — в итоге играем до самого вечера.
— Две победы из семи вполне неплохо для того, кто не изучал военное дело.
— Ты слишком хорош, — говорит он без зависти и откидывается на подушки.
На нас только лёгкие хлопковые штаны, которые я нашёл в плетёном шкафу. Мои вещи немного широки ему.
— Научишь меня стратегии?
Мои пальцы сжимают ладью. Она замирает над коробочкой, куда я складываю фигуры.
— Обязательно.
Ложь.
Он, безусловно, замечает мою задержку.
Хмыкает.
— Тогда я обязательно выиграю и тебе не придется поддаваться мне намерено.
— Я не поддавался, — пытаюсь скрыть улыбку.
— Ложь.
Как и всё, что нас связывает.
Он уходит, когда звёзды уже ярко освещают небосвод. Повезло, никто не потревожил нас за весь день. Но я думаю — знаю — что это лишь затишье. Думаю, он тоже знает это, но всё ещё надеется, что буря нас не затронет.
Он наивен.
Прежде чем уйти, он коротко целует меня в губы. Так, будто уходит на минуту и скоро придёт. От этого осознания внутри теплеет. Но не настолько, чтобы схватить его за руку и молча просить остаться. Ещё на день. Два. Навсегда?
Он скрывает под глубоким капюшоном своё лицо. Вижу улыбку, брошенную мне на прощание. У меня ощущение, что я больше его не увижу.
Я ошибаюсь в последний раз.
