This is How You Lose Her // Вот как ты ее теряешь

Вот как ты ее теряешь. Так по-детски. Глупо. Цинично. И так быстро. Однажды ты просыпаешься в пустой постели — она ушла. По крайней мере, так он повторяет себе. Убеждает себя, что заставить ее остаться словно поменять направление ветра: не в его власти. Он пеняет на смену сезонов. На смещение земной орбиты. Грешит на положение планет. Он обвиняет кого угодно, кроме себя, потому что ради нее вырыл бы ход к плавящемуся ядру Земли голыми руками, а остановить его могла бы только ее просьба. Вот в чем все дело. Ей не нужно ничего — от него. Он понимает не сразу — только под конец — что это отвратительное следствие ее характера. Бедная малютка Грейнджер: магла до мозга костей, кровь насквозь пропитана магией, нос — в книжках и задница — по ветру, прикрывает поттеровскую. В его семье на девушек с подобной внешностью смотрели с пренебрежением, чему выучился и он. Невозможно угадать, скажет она в следующий момент комплимент или осыплет издевками. Ну и конечно. Самый ублюдочный факт о Гермионе Грейнджер. Она абсолютно глуха к тому, как бешено стучит его сердце, заклиная ее остаться.

***

Он не может представить, как это: вернуться к началу. Вернуться туда означало бы вычеркнуть ее. Вычеркнуть дни, в которых он распробовал сладость вопроса о том, каково держать в руках ее спутанные волосы. Вычеркнуть дни, в которых ее имя стало кровавым стягом его отвращения к себе. Без нее, вне ее, до нее. Раньше. Ну, допустим — в начале был Мужчина. И его существование было чертовски, омерзительно восхитительным. Пока не появилась Женщина.

***

— Ты говнюк, — говорит она ему, — и, к сожалению, в мире не существует заклинания от этого. Ее волосы гневно взлетают вслед за словами, неизменно приковывая все его внимание. Они беспорядочны, неряшливы и свободны, особенно в дождливые дни, когда хоть воздух выжимай. Само их существование — насмешка, брошенная ему в лицо. Куча пространства, которое эти волосы занимают в комнате — в каждой гребаной комнате — да так, что их обладательницу становится невозможно игнорировать. Она зла на него — снова, — и он каждый раз ловит себя на мысли, существует ли у этой ярости двойное дно. Теперь он знает, что да. Несмотря на грейнджеровскую одержимость неприкосновенностью личной жизни, по офису ходят слухи, будто ее отношения на грани разрыва. Иногда он перехватывает ее взгляд, в моменты, когда, по ее мнению, никто на нее не смотрит. И видит в нем отчаянное стремление ухватиться за соломинку в тщетной попытке избежать катастрофы. О, он знает, каково это. До такой степени, что однажды ему пришлось заставить себя решить, что необязательно тянуть эту лямку. Он полагает, что, будучи такой умничкой, она должна уметь рвать связи при первых тревожных звоночках. Разве это не вшито в человеческие инстинкты: рвать с людьми до того, как они порвали с тобой? Гасить пламя, прежде чем оно сожжет все, что тебе дорого? Ему хочется сказать ей, что любовь к Уизли подобна пиявке. Высосала все краски с ее лица. Вместо этого он называет ее стервой — все по канонам их обычных бесед — и надеется, что когда-нибудь она включит проницательность и сумеет прочесть между строк. Он всегда смотрит ей вслед, пытаясь уловить осознание, пока каблуки ее лодочек отстукивают неизменный ритм; пытаясь разглядеть хоть один сопротивляющийся уходу мускул, что понимает его, что расшифровал его замысел спустя столько времени, что потянет ее обратно к нему, что заставит ее остановиться.

***

Он думает, что потерял ее, когда узнает о скорой свадьбе. Пригласительные карточки красуются на всех, кроме его, столах. Впервые его пронзает укол не исключительности, а исключенности. Все их коллеги сгрудились вокруг порядком раздраженной, раскрасневшейся Грейнджер, словно безмозглые курицы, выпытывая никому не нужные детали. Окруженная толпой, она поднимает голову и встречает его взгляд — и это словно вспышка. Ему так больно, что приходится отвести глаза. Много позже, когда все разбрелись по домам, она заходит в его кабинет. Она в пальто и с сумкой через плечо, однако его взгляд притягивает вещь, которую она держит в руках. Он не отводит глаз, пока она кладет пригласительную карточку на край стола. Только борется с желанием достать палочку и сжечь его к чертовой матери. — Пришла передать тебе приглашение. Приходи, если захочешь. Не приходи, если нет. Я знаю, что ты не большой любитель семейных праздников. Он не отвечает ничего, потому что попросту не может — даже ничего ядовито-язвительного, в чем особенно хорош. Поэтому он тупо кивает, как заведенная игрушка, и она разворачивается к выходу. — Ты и правда выходишь за него? — бросает он тогда, и ему доставляет легчайшее, какое-то опьяняющее даже удовольствие видеть, как она замедляет шаг. На ее пальто на спине пролегает складка. Он цепляется за идею о том, что это нечто — мускул, сухожилие, одна клетка ее тела — пытается сигнализировать ему, что послание получено. — Да, — отвечает она, не оборачиваясь. Из комнаты словно вмиг высасывают воздух. Не вдохнуть. Его легкие сжимаются. Хочется бросить ей: "Тебе двадцать три, ты прекрасна и слишком молода, чтобы выйти замуж и затем стать просто привычкой". Он представляет ее в уютном, залитом солнечным светом домишке, таком маленьком, что в нем даже не заведутся крысы. Ее стряпня будет отвратительна, несмотря на успехи в зельях. Она будет рыдать по вечерам и засыпать в слезах, когда они будут ругаться. Она будет прощать ему все за улыбку. Родит ему детей. А он никогда не сможет оценить ее по достоинству. И, конечно, все просрет. Ему хочется бросить ей: "Не делай этого", но что толку? Она не имеет ни малейшего представления о том, как много в нем завязано на ней, ведь он скрывает это от всех. Она лишь отмахнется и подумает, что он просто пытается уязвить ее и разрушить ее счастье и еще какую-то чушь про картонного злодея, которого она из него слепила в своей голове. Он не может сказать ей, что любит ее, но может — что она заслуживает того, чтобы с нее не сводили глаз каждую секунду каждого дня, и слушали тоже. И держали в объятиях. Он может это сказать. Бессвязные, утратившие лоск слова разорвут его на части от невозможности их выразить, как это часто бывало, когда дверь в его кабинет захлопывалась с шумом и он знал, что она будет работать всего в паре метров за стеной. Но единственное, о чем он может сейчас думать, — это как защитить себя. Как погасить пламя, прежде чем оно сожжет все, что ему дорого, и его самого заодно. — Отлично, — говорит он ледяным тоном. Таким настоящим. Таким идеальным в своем притворстве. — Теперь в твоей власти сделать из него убожество. Интересно, ощущает ли она сквозь все слои одежды, как его взгляд прожигает дыры в ее спине? Она не говорит ни слова. Просто уходит — это ведь ее фишка. Он обещает себе, что это последний раз. Последний раз в его жизни, когда он смотрит ей вслед.

***

И каждую ночь он с помощью магии собирает вещи в чемодан, а затем наутро распаковывает его. "Магический Лондон — небольшой городишко", — убеждает он себя. Он будет сталкиваться с ними повсюду. Можно запереться в поместье и... но гордость не дает ему окончить мысль. Он мог бы взять отпуск. Отправиться на острова. Затеряться в горах. Забыться в хриплом французском прононсе женщины из Марселя. Трахаться, пока мозги не расплавятся, пока ее лицо не превратится в расплывчатое пятно, которое со временем выцветет под знойным солнцем. Он богат, красив и знаменит, перед ним открыты все пути, но на каждом из них кое-кого недостает. В конечном счете все дороги ведут к ней. Она словно пропитала собой все вокруг. Если внимательно приглядеться к любой вещи, через некоторое время в памяти возникает она. Он размышляет об Ибице. Была ли она там когда-нибудь? Его горький смех обжигает горло, словно виски, когда он осознает, что в мгновение ока отправится туда с ней, стоит ей только попросить.

***

Она игнорирует его всю следующую неделю, а он хранит приглашение на дне ящика своего стола. По ночам, в одиночестве задерживаясь в офисе допоздна, он может поклясться, что слышит, как оно пульсирует, словно сердце. Он все еще следит за ней, желая отыскать признаки счастья. Он смотрит внимательно, невзирая на сжимающуюся в такие моменты челюсть, но ничего не обнаруживает. В нем растет надежда — и это последнее, чего бы он желал. Надежда пагубна. Она вселяет в людей страсть и безрассудство. Он продолжает повторять себе, что все кончено. Война завершилась, и того прежнего себя, расплевавшегося с собственными корнями, он сжег заживо с последним военным отблеском — даже устроил символические похороны. Панси замужем за Дином Томасом. Она приглашает его на чай и посылает ему письма-кричалки, когда он отказывается. Но в этот раз все по-другому: его разум измучен, и у него недостает больше сил закрывать глаза на исключительные подвязки Панси с логовом львов, которыми окружена личная жизнь Грейнджер. Они с Грейнджер не близки, нет, — и не оказались бы, даже в альтернативной вселенной. Но Панси так или иначе что-то да знает о событиях, людях и шепотках по ту сторону — в отличие от него. — В кои-то веки явился, мерзавец, — приветствует она его, распахивая дверь. Панси родила год назад, но по-прежнему выглядит удивительно ухоженно, облаченная в брючный костюм цвета слоновой кости, которому обзавидовалась бы любая другая женщина. — Я уже склонялась к тому, что мне придется заскочить в твой чертов офис, чтобы перекинуться словечком. Ты ведь там теперь и дни и ночи проводишь. Он жалуется на завалы бумажной работы. Панси фыркает. — Извиняйся по-человечески, если уж собрался, Драко. Говорят, так легче сохранить друзей. Или, раз уж на то пошло, научись врать убедительнее, — она посылает ему улыбку и забирает своего мальчугана с рук нянечки. От отца ему достались черные волосы и кожа цвета мокко, однако глаза мамины. Невероятно проницательные. — Я бы предложила тебе подержать его, но не доверяю холостяцким рукам, — говорит Панси, убирая пару прядей с лица сына. — Он — смысл моего существования, а ты его крестный отец и приезжаешь к нему второй раз в жизни. Но тут и моя вина — мне стоит активнее заводить новых друзей. В виноватом порыве он обещает, что станет навещать их чаще. Он интересуется, когда у сына Панси день рождения, и она отвечает, добавляя: — Пропустишь его день рождения, и я выпотрошу тебя, Драко. Не сомневайся. Она укладывает ребенка в богато украшенную кроватку в углу кухни, чтобы быть рядом, пока они беседуют. — На прошлой неделе мы получили приглашение на свадьбу Грейнджер и Уизли, — говорит Панси, добавляя в свой чай сливки и сахар. — Еще одна свадьба, которую сыграют в Норе. Как иронично. — Ты пойдешь? — Что за глупый вопрос. Конечно. Дин просто на седьмом небе от этой новости. Без конца повторяет: "Все к тому шло" и "Они подарят друг другу стоолько счастья". Панси закатывает глаза, но Драко знает, что она не испытывает к Грейнджер такого отвращения, которое хочет показать. Он много раз наблюдал за их общением на вечеринках, чтобы заметить, как Панси начала смягчаться. — А ты? Ты пойдешь? Мне попросить на кухне пару вилок, чтобы ты мог выцарапать себе глаза? Он смотрит на нее секунду — ее правая бровь приподнята в немом утверждении. До него доходит смысл ее слов. Она все знает. — Действительно иронично, Панс. Она натянуто улыбается. — Мне кажется, ты печальный и отчаявшийся человек, Драко. Вот почему я терплю твое поведение. Я наблюдала за тобой. И видела, как ты пожирал ее глазами на тех убогих рождественских корпоративах. Ты, конечно, к ней не приближался, но ловил каждое ее движение. Ты можешь сколько угодно держать марку порядочного козла, разговаривая с ней, но я знаю тебя много лет. — Удивительная искренность, проскальзывающая в ее тоне, побуждает его и вправду признать все то, о чем она говорит. — Ты в восторге от зануды с женихом наперевес. И мучаешься. Драко молчит какое-то время, глотая чай. Но чем дольше ее слова нависают над ним, тем больше, кажется, они заполоняют собой комнату, всю комнату, словно нежеланные гости, и он должен сказать что-то — что угодно. — Я не знал, что все к этому придет, — глупо бросает он. — И никто не знает. Я не знала, — отвечает она, — как и Дин. Он делает глубокий вздох, отводя взгляд. Занимательная стена напротив. — Я подумываю уехать ненадолго. Пока свадьба не пройдет. Панси опускает кружку на журнальный столик и прищуривает глаза. — Если ты сбежишь, если позволишь свадьбе случиться, сидя на заднице, как последний идиот, и засовывая свой член в рот какой-то женщине, ты не достоин ее, Драко. И никогда ее не получишь — клянусь тебе. Так что, когда это произойдет, надеюсь, ты будешь готов смириться. Жить дальше и на самом деле навещать своего крестника. — А что, если она не захочет быть со мной? Что тогда? Он чувствует, как эти слова буквально сочатся унижением. Они булькают в горле, угрожая лишить его всякой радости. Во рту пересыхает от стыда. — Тогда ты можешь сбежать. Беги сколь угодно долго. Получай по семь межконтинентальных минетов за день, мне наплевать. — Она придвигается ближе, не сводя с него взгляда. — Но ты обязательно вернешься. Не посмеешь исчезнуть с радаров. Ты крестный отец, помнишь? И друг. Панси откидывается назад и делает глоток чая. — Думаю, позволить кому-то, кто тебя не желает, разрушить твою личность может казаться довольно романтичной затеей. Но это заблуждение, и довольно болезненное. Не разрешай никому управлять собой, Драко. Ты можешь позволить ей подобраться чертовски близко, к самой сердцевине. Но никто не должен обладать властью спустить курок. Не вкладывай людям в руки бомбу, которая уничтожит тебя. Он спрашивает, с каких пор она стала такой мудрой. Панси улыбается и отвечает, что это всего лишь первый раз, когда он слушал ее внимательно.

***

Так всегда происходит, когда ты вот-вот ее потеряешь. Начинаешь вспоминать, в какой момент страх лишиться ее стал чем-то реальным. Война закончилась. Совсем недавно закончилась: еще не зажили раны сражений, воспоминания об облавах и пытках. Их отношения — в прошлом триумфальные, наполненные блеском общей победы — и того факта, что они выжили — увядают, не подпитываемые больше адреналиновым отчаянием — спутником войны. Раньше они молились о том, чтобы сохранить что-то в темноте выжженных лесов и кишащих крысами переулках, но теперь, при свете, оно поблекло и кажется глупостью. Он подслушивает ссору Грейнджер и Уизли. Это несложно, поскольку Уизли обладает печально известным нравом и тактом гранаты с выдернутой чекой. Их ругань стала чем-то вроде саундтрека войны. Он курит, запивая затяжки виски, бродя один по полю. Лето. Они все живут в Норе. Он ненавидит Нору, но он пролил на этой дерьмовой войне столько литров крови, что она приняла его, словно блудного сына, куда более радушно, чем ее хозяева. Иногда по ночам ему нравится прогуливаться по полю и смотреть на Нору, ловить движущиеся в окнах силуэты и огни, такие яркие, словно это вздымающееся коренастое здание сейчас взорвется от света. Здесь все выглядит совершенно другим по сравнению с домом, в котором прошло его детство — с тяжелыми бархатными гардинами, задернутыми наглухо. Солнечный свет в поместье был негласно наречен врагом, потому что заставлял слои многовековой пыли сиять, словно искры. Сейчас Мэнор превратился в усыпальницу. В мавзолей жизни, которая раньше била ключом, — до того, как мир объявил войну сам себе, и до того, как ощущение потери толстой пульсирующей артерией соединило все их судьбы. От криков Уизли никуда не деться, и ему, как вспыльчивому человеку с весьма скудным арсеналом ругательств, стоит наконец научиться закрывать рот. Из этих споров Драко узнает очень интимные подробности их отношений. Например, что Уизли любит ее неистово, с той дикой силой, с которой он любит и квиддич, и семью. Возможно, кому-то наподобие Грейнджер это могло показаться романтичным. Женщины, которых он знал, обладали склонностью очаровываться мужчинами, что любили их со всепоглощающей страстью. Уизли бросает ей последние слова и врывается обратно в дом. Сегодня отмечают чей-то день рождения, и его голос тонет в шуме праздника. Драко наблюдает за Грейнджер, в задумчивости стоящей на крыльце со скрещенными на груди руками. Она кутается в гигантский свитер, который для нее связала миссис Уизли. Лицо Грейнджер словно открытая книга — отражает все эмоции. Раньше этот факт раздражал его — по разным причинам. Просто преступно испытывать такую бурю эмоций, так беспокоиться обо всем. Но такой уж она человек. Со временем он научится понимать ее с одного взгляда. Она поднимает глаза в небо, прежде чем бросить почти неуловимый взгляд в сторону двери. Затем ее взор начинает блуждать по полю. И неизбежно останавливается на нем, лежащим в высушенном море разнотравья. На какой-то миг он задается вопросом, на самом ли деле она его разглядела, поняла ли, что это он, но она шагает к нему, оставляя дорожку примятой травы. Она идет прямо ему навстречу, и он втайне нарекает это место одним из любимых. — Так вот куда ты делся, — иронично замечает она, и в ее голосе проскальзывает тень улыбки. Она опускается рядом, ложится и переводит взгляд на звезды. — Я так понимаю, ты все слышал. — Вы не оставили мне выбора. — Полагаю, годы в роли болельщика квиддича всему виной, — вздыхает она. — В награду получаешь поставленный голос. Он усмехается, и неважно, что сейчас его сердце словно превратилось в маленькую планету со своей личной луной — ею. — Он вел себя жестоко. — Неправда! — вскидывается она. Затем спустя мгновение расслабляется. — Когда любишь кого-то, — поясняет она вмиг прорезавшимся тоном старосты, — ты не жесток к нему. Он молчит о том, что жестокость — единственный способ выживания, которому он научен. Вместо этого он предпочитает указать на ее заблуждение: — Люди невероятно жестоки к тем, кого любят. Половину всего дерьма, которую мы позволяем себе вытворять по отношению к любимым, у нас никогда не хватило бы смелости предъявить незнакомцу. Сейчас и через миллионы лет. Она внимательно смотрит на него, так, словно он какая-то невероятно интересная бактерия. Луна показывается из-за облаков, и вот они уже освещены ее мягким светом, отделены от тьмы. — Мы знаем в точности, как причинить боль тем, кого любим. И пользуемся этим, чтобы получить преимущество. А потом жалко оправдываемся, мол, в любви и на войне все средства хороши, — говорит он, а затем разглядывает ее неприлично долго. В голове бьется одна мысль: "Ты — совершенно другая война". — Жаль, что ты такого мнения, — вот и все, что она отвечает своим мягким голосом, — но жестокость — это выбор, Малфой. Не залог любви. И не неизбежность. Если ты кого-то любишь, твое чувство вовсе не должно быть спрятано под семью замками. Это глупый стереотип. Это самое-самое начало, но и оно таково, что впечатывается в тебя намертво. Это самое-самое начало, но если бы ему предоставили выбор: коснуться губами лунного света на ее лице и умереть сразу после, мгновенно, или не целовать ее и жить вечно, он бы думал лишь о том, какой приятной стала бы та смерть, насколько невероятно, до нелепости достойной. Но выбор не предоставлен. Вместо этого он видит ее, словно впервые: наполовину залитую древним светом, наполовину в тени. Она улыбается ему, потому что все еще наивна и юна и думает, что выиграла этот спор благодаря своей логике и, прежде всего, непоколебимой вере в доброту человечества. В любую другую ночь он бы посмеялся над ней, разнес бы в пух и прах ее иллюзии и надежды. Но это начало. Чего именно — он не может точно понять. Может быть, всего. Все его естество запуталось в ней.

***

Именно благодаря дружбе с Панси он узнает о том, что платье, которое Грейнджер всегда мечтала надеть на свадьбу, давно исчезло. Оно принадлежало ее матери и сгорело вместе с родительским домом после нападения Пожирателей во время войны. Он размышляет над этим фактом ровно пять минут, а затем уходит из офиса и возвращается только спустя несколько часов. Коробку с платьем ему возвращают на следующий же день — лично. Грейнджеровские глаза метают молнии, когда она швыряет ее на пол перед его столом. Его лицо стоически невозмутимо, но звук эхом отдается в груди, словно в пещере. — Если ты таким образом извиняешься, это варварство, — выплевывает она. — Оно не подлежит возврату, — отвечает он. — Тогда сожги его. Она оставляет свадебное платье в его офисе и хлопает дверью, давая понять, что извинения не приняты. Позже он слышит от Панси, которая слышала это от Дина, который слышал от Джинни, что Грейнджер все-таки примерила его. Уизли не было дома. Он и понятия не имел. Она надела свадебное платье, даже вуаль, посмотрела на себя в зеркало и заплакала.

***

Они с Уизли не всегда были вместе. Они то сходились, то расходились, между ними все было как-то зыбко и в то же время странным образом прочно — они расставались, казалось, навсегда, а затем... Он не мог понять этого, пока не ощутил сам: притяжение к человеку, тоска по которому захлестывает; к тому, кто заставил весь твой мир вертеться у его ног. Она еще не помолвлена — и даже не встречается с Уизли — когда они целуются. Она с Драко, на самом деле целиком с Драко, но о тонкостях ее душевных переживаний он не осведомлен. Они целуются, и его собранный и холодный разум ведет и кружит опьяняюще, словно под кайфом, словно это все сон, и он щипает себя, чтобы наверняка знать — это реальность. На свете существует миллион причин, почему ему необходимо сдать назад, но они крошатся и блекнут от того, как она стонет его имя. Оно срывается с ее губ так легко, словно она часто произносит его во сне. Драко. Ни один другой рот не в состоянии и приблизиться к тому, как она произносит его имя, и никогда не сможет. В этом его первая ошибка. Он берет ее раз и затем снова, а после она завладевает теми частями его тела, что никогда не целовало солнце. Она ненасытна, что понятно, ведь они молоды, не связаны обязательствами и втайне тоскуют друг по другу с такой силой, что все остальное попросту меркнет. — Ты любил когда-нибудь? Она в его кровати, шторы задернуты, поэтому вопрос ощущается безопасным. Не таким важным. И все же это не означает, что он ответит. Он Драко Малфой. Сам себе на уме. Мастер осторожности. Верный солдат на службе у инстинкта самосохранения. — А что? — спрашивает он в ответ. — Меня всегда это интересовало. Ты в курсе множества интимных фактов из жизни других и все же... — она задумывается. — С тех пор, как началась война, ты остался в одиночестве. Она ерзает на постели, и простыни шуршат. — Наверное, я пытаюсь так спросить, счастлив ли ты. Он долго молчит, и кажется, будто она уснула. — Прямо сейчас, — тихо говорит он, — да. Он удивлен, когда она отвечает: — И я.

***

"Мы не всегда были чужими людьми. Однажды между нами промелькнуло что-то. Что-то очень хорошее". Вот что, по его мнению, она будет говорить. Вот что будет выгравировано на надгробном камне их короткого, но страстного романа. Он воображает, что она скажет это не ему, а Уизли. Их будущему. Их нерожденным детям. Их свадьбе, которая никогда не случится.

***

Вот как ты ее теряешь. Несколько дней напролет они проводят в его постели, воплощая в жизнь самые смелые мечты, и он просит ее уехать с ним. Ненадолго. Просто чтобы выбраться из Лондона. Он хочет увидеть, как ее россыпь веснушек темнеет под французским знойным солнцем, хочет убедиться, что она реальна — а не существует только в его выдуманном мире, чего он опасается. Она соглашается, и он ждет ее все утро. Надежда делает его бесконечно терпеливым; пока не становится очевидно, что она не появится. Позже он получает от нее сову: одно слово, наспех нацарапанное на клочке пергамента, в спешке, — "прости". В понедельник он узнает новости. Карусель схождений-расставаний Грейнджер и Уизли завершила очередной круг, и они снова вместе. "Их словно магнитом друг к другу тянет, — слышит он от какой-то женщины походя. — Спустя столько времени они все еще вместе. Не удивлюсь, если они предназначены друг другу звездами". Он получает напоминание о том, что некоторые вещи остаются неизменными.

***

На город опускается ночь, и она стоит в двух футах от его стола, сжимая кулаки. — Малфой, — говорит она. Затем останавливается. Пробует снова: — Драко. Он говорит ей никогда больше не называть его так.

***

— Так как? Ты скажешь ей? Он все еще решает. Решает, достойна ли она знать. Его чувства — бесценный дар, и он размышляет, стоит ли ему вручать их ей, даже несмотря на то, что это может его погубить. — Что бы ты ни решил, не будь мудаком, который признается в день свадьбы, — предупреждает Панси. — Слегка смягчи удар. Уменьши унижение. Если ты не дотянешь до самой свадьбы, желая украсть невесту, это будет выглядеть куда более тактично. Советы Панси невольно наводят его на мысль, что она прожила несколько жизней, прежде чем они познакомились. Он сообщает ей об этом после того, как она крадет его сигарету в саду. Панси выпускает колечко дыма, запрокидывая голову и обнажая бледную шею, закрывает глаза, смакуя вкус. — Разве так нельзя сказать про всех нас? — вздыхает она.

***

Вот как ты ее теряешь. Спустя недели взаимного презрения после их романа, спустя недели после того, как ее мускус выветрился из его простыней, он совершает ошибку, спрашивая в ядовитой, подпитываемой виски ярости: — Почему Уизли? Почему Уизли станет тем, кто получит тебя? — Рон, — отвечает она, и он почти слышит, как ее зубы сжимаются, — не получит меня. Никто не получит. Я никому не принадлежу. Я родилась и умру свободной — а не чьей-то собственностью. Ему кажется, что она закончила, но затем она выплевывает фразу, чтобы полностью растоптать его: — И уж твоей в самую последнюю очередь. — Ты знаешь, черт возьми, что я вовсе не это имел в виду, — рычит он. Потому что Драко владеет многими вещами. Бизнес его семьи вертится вокруг приобретения вещей и обладания ими, и он знает о собственности все. Но с первого брошенного на нее взгляда он понял, что она не та, кого можно заполучить. Трогать, возможно, и целовать, и заниматься сексом, но обладать — никогда. Он попросту богат, а не глуп. Можно владеть зданием. Нельзя владеть человеком. Это неаккуратный выбор слов, только и всего; будь он трезв — был бы точнее, но рядом с ней невозможно быть трезвым. Само сосуществование с ней в одной комнате штормит похлеще любого психоделика. Он хочет сказать ей, что неправильно подобрал слова — но она уходит, и вот так он ее теряет.

***

Это начало. Идет война, и он находит ее плачущую в глубине леса. На рукавах ее кофты видна влага от слез, лицо вымазано в грязи, все ее существо словно скомканный бумажный листок — скомканный и выброшенный. — Ты просто невероятная дура, ты в курсе? — говорит он ей. Война выела все его чувства и измучила постоянным бегством. Его бесит один вид ее слез. Он не утруждает себя выяснением причин. У него одна-единственная догадка. — Мы все думали, что тебя схватили Пожиратели. — Я в состоянии позаботиться о себе, придурок, — огрызается она, отворачивая лицо. Он усмехается. — Многие были того же мнения, а потом умерли, — бормочет он и разворачивается, направляясь обратно в лагерь. Он проходит несколько шагов, и его настигает мысль о том, что никто, в общем-то, не просил его пойти за ней. — Ты когда-нибудь любил? — сквозь деревья она обращается к нему. Ее голос наполнен любопытством и какой-то мягкостью — ни следа сарказма их обычных перепалок. Это настолько удивительно, что он останавливается. Исчезает звук его приглушенных шагов по влажной земле и шорох опавших листьев. — Нет, — он отвечает. — Почему? — Потому что еще не встретил никого, достойного этой привилегии, — едко говорит он. И бормочет вслед "отвали", но она, кажется, не слышит. — Иногда нужно сначала впустить кого-то в свое сердце, прежде чем решать, достойны ли они там оставаться, — отвечает она. Ее голос становится ближе — она идет к нему. — Это наитупейшее умозаключение, которое я когда-либо слышал. — Это правда. — Что ж, жизнь полна глупостей вроде твоей жемчужины мысли. Так что спасибо за эту бесполезную и непрошеную якобы мудрость. Он продолжает идти в раздражении, хлюпая по лесной грязи. Запоздало он вспоминает, какой сдержанной и тихой ее сделала война, как из нее выветрилась вся назидательность и насколько редкими гостями стали отголоски ее прежней жизни в качестве старосты школы. И все же он здесь не для того, чтобы его наставляли самодовольные личности ее толка. Он здесь, чтобы выжить — что бы это ни значило. Она произносит что-то, но не слова. Скорее какой-то тотчас заглушенный звук, словно она начала возражать, но замолчала. Позже она признается ему, что хотела извиниться за свою глупость. За то, каким бестактным был этот вопрос в разгар войны. — Я ощущала себя потерянной и одинокой, — объясняет она, — вот и все причины. Она говорит это, лежа в его постели — на нем. Она обнимает его всем телом, и он чувствует ее горячую влагу на внутренней стороне своего бедра, и ему трудно улавливать нить разговора. Трудно позволять ей тащить его обратно к началу — где бы оно ни было — когда он все еще чувствует ее вкус во рту. — Что тебя остановило? — спрашивает он. — Это означало бы извинение перед тобой, — в ее голосе появляется слабая улыбка. — В то время это казалось таким чудовищным. Как символ, что жизнь на самом деле летит ко всем чертям. А затем она заливается смехом, настоящим смехом, и его мозг оформляет весь поток мыслей в два слова: это реальность. Она целует его подбородок и скользит губами вниз по его животу, по бедру, его руки так естественно зарываются в ее волосы. Он закрывает глаза. Через несколько минут где-то внутри него взрывается галактика.

***

Его поступок — дешевое клише, и он ненавидит себя, но шагает вперед. Он ходит туда-сюда перед камином. Пытается взвесить все за и против в своем абсолютно опустевшем разуме. Он размышляет о том, как описать их историю. Концовка определяет ее жанр, и, несмотря на то, что это устаревшая идея, он все еще считает так. Он аппарирует в ее квартиру. Некоторые истории... Мы знаем, каков окажется финал, еще до того, как они начнутся.

***

Это просто безумие: кажется необходимым узнать столько всего, когда ты понимаешь, что все подходит к концу. Неожиданно настигает отчаянное желание выяснить каждую мелкую деталь того, что было между вами. Это было по-настоящему? Да. Хорошо? Да. Бывали и плохие, и хорошие дни, но в основном да, хорошо. Стоит ли оно того, чтобы продолжить? Уйти ради этого от жениха? Не знаю, не знаю, пожалуйста, не спрашивай. — Как могут двое мужчин любить тебя настолько по-разному? — так тихо произносит она, что он понимает: она обращается к себе. — Один ждет меня у алтаря, а другой — у входной двери. Он остроумно замечает, какой неудобный поворот приняла ее жизнь, но она лишь улыбается в ответ. "Я ненавижу тебя", — хочет он сказать со слепой страстью прежней версии себя. "Но, возможно, — думает он, — возможно, сейчас я действительно имею это в виду". Он ненавидит ее, как ненавидит свет человек, потерявший зрение. Она стала воплощением утраченного, всего того, чего он навсегда лишен. Из-за нее, запечатленной в памяти, реальность блекнет и становится пустышкой. Она оставила после себя отблеск неслучившейся возможности, — и это самое жестокое, что может оставить другому человек. — Ты разделил мою жизнь надвое, ты знаешь? — говорит она ему. Она не плачет, но глаза у нее блестят и чуть красные по краям. — На "до" и "после". На "До тебя", — медленно говорит она, — и "После тебя". И он понимает, о чем она, без слов. Вот что происходит, когда ты мечтаешь о ком-то так долго, что знаешь его, как родного. Ты слышишь слова, тайно вшитые в изнанку других. Она говорит: "Спасибо". "Прости меня". "Прощай".

***

Он обнимает ее в последний раз. Голоса любопытных куриц из офиса отдаются эхом в его голове. "Рональд Уизли и Гермиона Грейнджер. Не удивлюсь, если они предназначены друг другу звездами". Ему нравится думать, что он тоже записан в ее звездах. Но вкратце. Как проблеск. Мерцающая вспышка. Полоса звездной пыли на ее небе — и вот, исчезла. В своих собственных звездах он один раз сжимает, а затем отпускает ее.

***

Это начало. Это конец войны, или середина, или преддверие новой — он не знает. Им двадцать один год, они покрыты шрамами, но все же пытаются вернуть блеск потухшим глазам. Он в Норе, он ненавидит Нору, но она приняла его, словно блудного сына. Тем не менее он проводит больше времени снаружи, ловит движущиеся в окнах силуэты, слушает звуки жизни, эхом разносящиеся в ночи, наблюдает за огоньками дома. Нора полна света. Он ложится в поле высокой травы и перебирает в памяти названия созвездий, благодаря их за неизменность. Звезды вечны. "Они долго ждали смерти", — однажды сказала его мать. Он слышит, как хлопает входная дверь, и выходят два человека, спорят с жестокостью, свойственной лишь влюбленным. Они приводят затасканные за долгое время, натянутые доводы бесконечно усталым тоном. Он уходит, оставляя за собой последнее слово, а Грейнджер стоит на крыльце. Она смотрит на дверь секунду, закусив губу, прежде чем поднять глаза в небо, прежде чем заметить его. Недолго думая она идет к нему. Он запоминает этот момент. Он будет помнить его до конца жизни. Ты позволишь ей уйти. Той ночью и многими другими, ровно до тех пор, пока ты не решишь — нет, не могу — и ты будешь думать, что одержал победу, но окажется слишком поздно. Такова жизнь. Ты все ждешь своей готовности и настолько опьянен самой возможностью, что не замечаешь, когда она уже наполовину выскользнула из ладоней. Думая: "Она — соверешенно другая война". Война, которую ты хочешь выиграть. Победа, к которой ты хочешь возвращаться домой. Под звездами, когда она лежит рядом, смотрит на тебя, желая заглянуть глубже. Вот как ты ее теряешь.