tempted by the flames

Мы все потеряли что-то на этой безумной войне Кстати, где твои крылья, которые нравились мне?

Наутилус Помпилиус — Крылья

      Суббота выдалась пасмурной и по-осеннему сырой. Дорога до единственной магической тюрьмы не была примечательной — почти рутинный ежедневный маршрут половины аврората. Первый раз Гермионе пришлось отправиться камином до сторожки на берегу залива, где располагалась зачарованная пристань. Узников по-прежнему доставляли на лодках, опасаясь подключать крепость к сети. Народу в ней стало гораздо больше, чем в прежние времена. Азкабан встретил Гермиону холодными давящими стенами и запахом морской соли, пропитавшим, казалось, сами гранитные глыбы крепости. Безжизненный скалистый островок с единственной тропой был таким маленьким и жалким, что, должно быть, полностью скрывался под водой во время штормов. Девушка прошла через широкую низкую арку во внутренний двор, сдавленный треугольником глухих стен, по которым бежала бесконечная лестница наверх. Бледный охранник встретил её на середине монотонного подъёма и поспешил проводить к посту на вершине — здесь располагались остальные дежурные, сменявшиеся каждые пару дней. Они охраняли единственный спуск во внутреннюю часть тюрьмы. Тут же был наскоро организован склад артефактов для пресечения бунтов — Неодолимые щиты, создававшие над собой невидимую стену при активации, Перуанские порошки мгновенной тьмы и прочее оружие для разгона толпы. На серой стене висел большой лист пергамента, разделённый по этажам — каждый заключённый и его камера. Девушка пробежала ровные ряды фамилий и номеров, отметив, что верхние заполняются уже по три-четыре человека на комнату. После последнего этажа был отдельным листом прикреплён новый раздел — «Подземелья» с кратким списком обитателей. — Почему эти отдельно? — спросила она, пока охранники проверяли её сумочку. Кажется, она и сама знала ответ. Нотт, Трэверс, ещё кто-то из старых знакомых, оставшихся в живых. И Долохов, в самом конце. Камера 0-78. — А ты посмотри, кто это, — невесело усмехнулся старший, бывалого вида старик, — они никогда не выйдут отсюда. Девушка кивнула и опустила взгляд. Проверка закончилась, и она забрала свои вещи. Ей предстоял долгий спуск. — Точно не нужна помощь? — поднялся было молодой охранник. — Спасибо, я справлюсь. Верхние этажи насквозь пропахли порывистым морским ветром. Узкие бойницы выходили на залив, утопавший в сером тумане. По широкому коридору гуляли сквозняки, Гермиона поспешила наложить Согревающие чары. Ровные ряды камер, больше похожих на клетки, действовали на нервы. Тут и там кто-то провожал её рассеянным взглядом. Здесь ещё были осуждённые по сравнительно лёгким статьям — не больше пары лет заключения. Неправильные чары, неправильные слова, неправильные мысли. Потому состав обитателей был совершенно разношёрстным, от вчерашних школьников до глубоких стариков. Не к чему придраться, стражи тюрьмы выполняли свою работу. Тяжёлый и монотонный обход требовал внимания и сосредоточенности. А ещё впереди маячил разговор с кем-нибудь из местных. Когда она наконец дошла до винтовой лестницы, ведущей в подземелья, в голове был форменный бардак. С каждым новым этажом безнадёга и пустота в душе усиливались, разливаясь вокруг непроглядной давящей тьмой. Почему Рон её не ценит? Почему она за полгода работы превратилась в бледную копию себя прежней? Будто истаяла. Гермиона остановилась перевести дыхание и отогнать тревожные мысли. Ей ещё предстояло поговорить с кем-то из заключённых, на что она так и не смогла решиться. Воздух стал холоднее — мимо равнодушно проплыл дементор, едва различимый на фоне тёмной каменной стены. Девушка содрогнулась, сама древняя кладка здесь источала страдание. Ступени наконец закончились, и она оказалась в полутёмном коридоре, который освещали редкие негасимые факелы. Гермиона огляделась — низкое подземелье казалось пустым, лишь где-то впереди настырно капала вода. 0-14, за решёткой единственный узник — худощавый мужчина с длинными спутанными волосами, кажется, это был Руквуд. Он сидел на полу, обхватив себя руками, и сосредоточенно смотрел в стену. — Да, дорогая, тебе не о чем беспокоиться, я вернусь, вернусь, вернусь… — тихие слова долетели до неё, как опавшие листья. Девушка поспешила прочь. 0-30, 0-42, она шагала вдоль длинного ряда камер, отрывистый стук её каблуков гулко и монотонно отдавался в тишине. В большинстве своём за широкими решётками никого не было, Пожирателей держали на значительном расстоянии друг от друга. К чему такие меры, разве это самые опасные из них? Ну Долохов, пожалуй, да. Память услужливо подкинула отрывки воспоминаний их случайной встречи во время давней битвы за Пророчество. Крепкие жилистые руки, очень, очень сильные. Это настолько врезалось, что даже сейчас она помнила его прикосновения. Если бы ещё он не держал палочку у её виска, то были вполне... дружеские объятия. Будет интересно поговорить с ним теперь, когда война закончилась. В любом случае лучше, чем с кем-то из этих. Уже 0-70. Девушка решительно ускорила шаг. Гермиона остановилась перед последней камерой и подняла взгляд. Прямо на неё смотрел высокий мужчина, облокотившийся на расставленные прутья решётки. Он был бледен и заметно исхудал, но короткая окладистая борода выглядела довольно опрятно, как и непослушные каштановые волосы. В целом, держался гораздо лучше многих узников, которых она видела за сегодня. — Ну привет, Грейнджер, — беззлобно улыбнулся он. Насыщенно-карие глаза сверкнули лукавым интересом, — и ты туда же? Боюсь, даже такому милому ангелу я ничего не расскажу. Он по-прежнему выговаривал большинство согласных гораздо чётче, чем надо. — Здравствуй, — Гермиона резко решила поправить пустой лист, закреплённый на планшете, — я здесь с проверкой. Заключённых стало слишком много, и Министерство наконец занялось условиями содержания. Долохов откровенно заржал ей в лицо. Басовитый смех под низким потолком подземелья прозвучал почти отчаянно. Его тяжёлой квадратной челюстью можно было убивать. — Слушай, меня точно не глючит? Я тут не первый раз отдыхаю, никогда такого не было, — бывший Пожиратель свесил руки и задумался, — однажды предыдущий министр был, но ко мне никто не приходит. Ни одного мускула не дрогнуло, лишь во взгляде промелькнула тихая грусть. Хмурое и жёсткое лицо было неожиданно выразительным, отражавшим самые мельчайшие перемены эмоций. Даже жаль, что никому из бывших соратников нет дела до его судьбы — но на свободе их и правда осталось совсем мало. — Лучше бы остановилась у Яксли, он часто сам с собой болтает. Там, в начале, — он махнул рукой налево, — мне тут хуёво. От того, что здесь я насовсем — хуёво вдвойне. Что ещё сказать? А, иногда мне забывают отправить еду, потому что я самый дальний. Он говорил об одном и вместе с тем параллельно будто подводил её к мысли, к какому-то вопросу, который она отмела как ненужный, решив сразу действовать. Зачем она прошла весь коридор, если могла остановиться ещё у первого узника? Ей-то без разницы. — Я поговорю с охранниками, — девушка слегка нахмурилась. Она сама пришла к нему. И, видимо, совсем не зря. — Буду благодарен, — Долохов и правда смотрел на неё с затаённой надеждой. Самую малость. Скорее в нём читалось желание поговорить хоть с кем-нибудь. — Тебя вообще не выпускают из камеры? — взгляд Гермионы скользнул к тяжёлому замку, удерживавшему решетчатую дверь. Он выглядел старым и немного заржавевшим. — Не положено. Но ничего страшного, я читаю, тренируюсь, насколько возможно, — мужчина старался выглядеть бодрым. Даже слишком. Пустая темнота обостряла чувства, в омертвелом холоде глубин крепости настойчиво хотелось вцепиться в любую эмоцию, любое переживание, способное вновь разогнать жизнь в теле. — В чём тебя обвинили, когда посадили, на этот раз? — осторожно спросила она. Слова прозвучали до хрипоты нелепо, но годился любой способ продолжить разговор. — В том, что я — Пожиратель, ясен цапень! — проворчал он, — убийства, пытки, несогласованный захват власти. Я особо не слушал, всё как в прошлый раз. А что? — Я думала помочь уменьшить срок, кому смогу, сейчас людей сажают ни за что. Но с таким списком, с истязаниями… — она осеклась. — На войне пытают все и всех, кого есть смысл. Тебе ли не знать об этом, — он невесело пожал плечами. Те времена оставили и ему своих демонов, — больше, меньше — один хрен разница. Меня мордовали тут пять лет назад. Да и теперь вот тоже начали, но забросили через пару месяцев. Не жалуюсь, мне рассказать нечего. Гермиона промолчала и опустила глаза. Он был прав, пусть и груб. И методы стороны победителей сейчас стремительно превращались в методы ими побеждённых. — Почему ты вообще присоединился к ним? — продолжила она. Как будто это разговор, а не допрос, как будто тон дружелюбный и непринуждённый. Их взгляды встретились. Он был заметно выше неё. По напряжённому позвоночнику пробежали мурашки. — А ты? — Пожиратель смотрел с настоящим ехидством. Было даже странно разговаривать вот так — не пытаясь убить друг друга. Кажется, он настолько сильно тосковал по человеческому обществу, что обрадовался даже ей. А, может, пересмотрел что-то для себя, оставшись наедине с одними лишь мыслями. А может... Нет, это уже было слишком фантастичной идеей. — Нет, я первая спросила! — Ну ла-адно, — протянул он и разгладил усы, — Лорд со своей шайкой дали мне путёвку в жизнь. Я рано оказался на улице, и мне повезло завести знакомство с сильными мира сего. Как я тогда думал. Делал то, что умею лучше всего — сражался, надеялся после войны получить обещанный кусок земли и жить уже как приличный человек. А после Азкабана у меня выбора не было, дали пожизненное тогда. Тут или их победа, или обратно, и то не факт, что не убьют свои же. Печально. — Я шла за друзьями. Дамблдор был директором школы, и я не думала, что он будет желать нам зла, как и его соратники. Волан-де-Морт хотел так или иначе истребить магглорождённых, и меня, соответственно. Тебе несколько раз почти удалось, — она не хотела язвить, но у неё получилось. — Когда мы вас в Министерстве поймали, и я поранил тебя проклятьем? — он сбавил голос и смотрел больше на свои руки, чем на неё, — я пытался достать твоего дружка-остолопа, чтобы он отдал сраное Пророчество, и мы с вами разошлись. Ты хорошо дерёшься, это правда, но не настолько, чтобы кидаться на отряд Пожирателей. Всё помнил. Каждый раз, когда они пересекались в бою, схватка превращалась в настоящую феерию — он сражался свирепо и крайне изобретательно, постоянно удерживая её в напряжении. Пожалуй, она бы не отказалась от тренировочного поединка даже сейчас, тем более, что им уже не придётся убивать друг друга. Он был очень, очень силён. — Это было больно, — взгляд Гермионы погрустнел, когда она вспомнила о пропущенных ударах, — мне пришлось пить зелья несколько дней, чтобы восстановиться. Что оно делает? — Всё сразу: потеря сознания, кратковременный блок на магию — потому и болит, — Долохов нахмурился, — ты правда именно магглорождённая? — Да, — девушка настороженно поджала губы. — Значит, поэтому выносливости не хватило. Оно сильное, но не настолько, чтобы непоправимо калечить. Тем более невербально, — его глубокий низкий голос стелился по стенам подземелья, как тяжёлый шёлк, — я видел, как ты сражаешься. Даже не подумал, что можешь действительно плохо его перенести, а не просто выбыть из боя и уползти подальше. — Прости, что не оправдала твоих надежд, — она скрыла гордость. Ей было интересно беседовать с ним. — Нет ничего, что нельзя было бы улучшить, — мягко припечатал он. Гермиона не нашлась, что ответить. — Но мне самому стоило понять, что втащить фамильными штучками уроду вроде Роули или Джагсона — это одно, а хрупкой девушке, даже не закончившей школу — совсем другое. Видимо, что-то в этой войне пошло не так, раз среди моих противников оказалась она? — Долохов продолжил, слегка нахмурившись. Её мысли по-прежнему следовали за ним. Было видно, что он хотел поговорить о том, что тогда произошло между ними, даже слишком перескакивая с одного на другое. Ему и правда очень сильно не хватало простого общения. Гермиона одёрнула себя, почувствовав, что думает совсем не о том, о чём надо. Она даже не заметила, что он сидит в одиночке. В чёртовой одиночной камере в самом дальнем и забытом конце подземелья, как какое-то чудовище. Оставалось только догадываться, сколько времени он уже провёл здесь, хоть безумным вовсе не выглядел. А она банально заволновалась и сбилась с толку. У него просто очень пронзительный взгляд. — Видимо, — Гермиона пожала плечами. Но что им тогда оставалось делать? Например, оставаться людьми. — И когда мы сражались у той проклятой арки… — девушка затаила дыхание. Это она помнила до мельчайших подробностей. Крепкие руки и пробирающий до самых костей шёпот на грани слышимого звука. Край бледного свирепого лица, но глаза этого совсем не выражают, тёплые и тёмные, карие — как у неё самой. — Я держал тебя, пока Малфой угрожал вам всем расправой. Мне искренне хотелось приложить его Империусом, чтобы он прекратил чушь пороть. Но этого я не сделал, как и многого другого, — он говорил почти ровно, но развалившаяся артикуляция с головой сдала его эмоции. В этом даже было что-то очаровательное. — Не дёргайся, или нас убьют? — Гермиона негромко повторила его собственные слова. Она просто отложила их в долгий ящик, так и не найдя стройного и понятного объяснения. Что ж, время разобраться пришло. — Да. Нечего тебе на передовой было делать, — отрезал Долохов. Это задело его сильнее, чем можно было подумать. — Ты бы смог убить меня, если бы тебе приказали? — раз уж она так нежданно зашла на его территорию, останавливаться было настоящим грехом. Раз уж он позволил ей это. — Нет. — Никогда бы так не подумала, — девушка смотрела на него наигранно невинно, чуть наклонив голову. Признание? Что бы это ни было, оно уже прозвучало мягко и откровенно в окутывающем холоде. — Бой, сражение — это одно. Тут или ты, или тебя, уже не важно кто. А убить безоружного просто так, — язвительностью в его голосе можно было отравиться, но он лишь оборонялся, — гораздо сложнее. — То есть в бою ты бы смог? — она продолжила давить. Долохов размашисто выругался на своём, попытавшись остаться в рамках приличий. — Давай, ты не будешь такие вопросы мне задавать? — в его глазах пламенели искры. Ещё не зол, но явно напряжён, — я мог сделать тебе больно, приходилось делать! Но ты не можешь меня убить и не представляешь такой угрозы, чтобы разбрасываться Авадами. — Почему это не могу? — Гермиона отпарировала и спохватилась слишком поздно, загнав себя в ловушку. Упустив из виду ненужную здесь перемену времён — «мог сделать» вместо «могу сделать». — А ты сама подумай, — он смягчился, но ненамного. Дуэль в захудалом ночном кафе где-то на окраине Лондона. Она первая запротестовала против убийства поверженных преследователей. Он снова нелепейшим образом нарвался на её Петрификус и был совсем беззащитен. Их взгляды пересеклись в полумраке, совсем как в тот памятный далёкий вечер. Так пусть теперь расскажет своё видение событий. — А как ты гнался за мной, когда мы сбежали со свадьбы. Тоже простой приказ мотивировал? — девушка смешалась, но не сдалась. И всё опять с начала. — Тогда я напросился сам. Не понравилось, как Роули на тебя смотрел и шептался ещё с каким-то мудаком. Нельзя было позволить им пойти одним. Неизвестно, что бы они сделали с тобой, разобравшись с твоими друзьями, — привычные слова отрывисто ложились на чужие ровные интонации, становясь холоднее камней подземелья. — Даже так, — Гермиона запнулась и подняла бровь. Он не собирался признаваться в том, что помог ей. Ни перед собой, ни, тем более, перед ней. Неужели она и правда всё это время думала, что троица школьников смогла сама справиться с Пожирателями в прямом бою? Что он и правда так подставился второй раз? Пожалуй, об этом его точно не стоило расспрашивать. — Я всё ещё чувствовал грёбаную вину за то, что едва не убил тебя, — мужчина говорил медленно и смотрел ей прямо в глаза. Он дорого заплатил за этот почти подстроенный провал. Сражался бы в полную силу — и от них не осталось бы мокрого места. Тёмный Лорд не мог не знать этого. Его лучший боец не мог так проколоться. — Он пытал тебя за это? — очевидные и оттого безмерно тяжёлые мысли пробили ей сердце, как удары тупого ножа. Три дня беспросветного ада, за которые он наконец научился защищать разум ещё и от Круциатуса. Ночь, день, сон, явь — всё растворилось в непрекращающейся боли. Но долгожданное освобождение стоило того. Сам себя всё равно бы свёл с ума куда быстрее. Не надо ей знать об этом. — Немного, — Долохов попытался улыбнуться и разбавить атмосферу, — не беспокойся. Когда ты меня на плитку с размаху уронила, было больнее. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это, — тихо ответила Гермиона. Он точно не сказал всей правды. Гнев Волан-де-Морта был страшен даже его самым преданным сторонникам. — Ты сейчас серьезно? Я перебил кучу народа, может быть, да скорее всего, среди них были твои знакомые или даже друзья, — мучительно горькая улыбка больше походила на оскал. Тут его совесть угодливо молчала, — и после этого ты нашла в себе силы мне посочувствовать?!   — Ты выбрал не ту сторону, и больше у тебя не было выбора, — девушка помедлила, — я бы и сама поступала так же. Он прекрасно понимал, что сказал достаточно. Она услышала о нём то, что так хотела и теперь не отцепится, пока не докажет ему, что он заслуживает искупления. — Такой гуманизм ведёт в могилу. К сожалению, — Долохов язвительно поднял бровь. — Не в случае с тобой, — Гермиона была непреклонна. — Это да, но исключения подтверждают правило, — тёмные глаза сверкнули, это явно коснулось чего-то в глубине его души. — У меня тоже есть неприглядные поступки, о которых я сожалею. Она снова присмотрелась к его бледному фактурному лицу. Как и тогда, когда он лежал перед ней распростёртым на полу того полутёмного кафе среди осколков и битой посуды. Когда взгляд задержался дольше, чем нужно, не в силах сосредоточиться на чарах Забвения — прямо как и сейчас. Он не был особенно красив в общепринятом смысле, но убийственная мужественность и жесткость, за годы лишений пропитавшие его лицо до последней черты, придавали ему поистине неповторимое и мрачное очарование. Идеальный солдат. — Когда ты мне память стёрла? Идея была хорошая, но абсолютно бесполезная, — он мягко отвёл взгляд, — такую красавицу я не забуду. — Не подлизывайся, — она осадила его с улыбкой, Долохов в ответ лишь пожал плечами. Странно, что в пустой тишине не слышно оглушительного биения сердца. — Жаль, что не все люди Волан-де-Морта такие, как ты, — девушка рассеянно коснулась левого предплечья. — Беллатриса чокнутая, — его взгляд посерьезнел, и он продолжил, — не хочу оправдываться, что опять ничего не сделал, когда она издевалась над тобой, но... — Тогда они бы убили нас обоих, — Гермиона поджала губы. И правда сожалел — даже помнил, на какой руке у неё остался шрам. Он был солдатом — жестким и эффективным. Не фанатиком, и на том спасибо. — Ты права, — невесело согласился Долохов. — Но они мертвы, а мы нет, — ответила девушка. — Что ты предлагаешь? — они обменялись фразами быстрее, чем до Гермионы дошёл их смысл. Бежать? Она не знает, какие чары на засовах камеры, на пути к выходу орда дементоров, вооружённая охрана, пусть и немногочисленная. Куда потом? Если только скрываться на континенте, их будут искать. О, Мордред. Она уже подумала о побеге. С другой стороны в груди стучал пламенный гриффиндорский задор, такой полузабытый, но по-прежнему манящий. Гермиона поспешила отогнать странные мысли. Видимо, это влияние магии дементоров усилило её собственные тревоги, и мозг отчаянно цеплялся за любые сильные эмоции. Сбежать из своей квартиры ей хотелось уже давно. Подальше. Хоть куда-нибудь. Сплошное безумие, в котором она бессильно тонет, как в непроглядном чернильном болоте. — Хорошо, что ты пришла, — немного помолчав, продолжил Долохов, — этаж почти опустел, они будто намеренно нас изводят. Еда — это малая часть. Проверяют редко, и судя по тому, что я уже с неделю не слышал того кашля, опять кто-то умер. Думаю, дело в мести кого-то из охраны. Пожизненное — не казнь, так что я держусь из принципа. — Я разберусь, — лицо Гермионы ожесточилось. Ещё увидев отдельный список для подземелий, она насторожилась. Наказание должно оставаться справедливым. — Знаешь, тебе идёт решимость, — он заговорил резко, будто хотел это сказать с самого начала. От волнения его лёгкий акцент усилился, жесткие слова её просто царапали, — я ещё на войне заметил. Такая неистовая и упрямая, сражаться одно удовольствие. В этом мы даже похожи, таких не сломить. Думал уже спросить, что с тобой за два года мира такого случилось, что ты сейчас будто из пепла. Глаза Гермионы расширились. Снова в точку. Она бы и сама хотела знать. Он непостижимым образом вкладывал в безобидные реплики намёки на её сомнения, будто чувствовал, насквозь всё видел и знал, что нужно ей сказать. Тяжело ему одному здесь, вот и разговорился. Но менее правдивыми его слова от этого не становятся. — Наверное, мне уже пора. Прощай, — негромко ответила она, замявшись. Долохов лишь хмыкнул — сама подтвердила его выводы. Девушка спрятала пустой лист в сумку и двинулась к выходу. Они оба успели задать достаточно вопросов. — Как героиня войны превратилась в серую мышь? — вкрадчиво спросил он ей вслед, — и я ведь совсем не о твоей работе. Гермиона на секунду остановилась, но затем ускорила шаг. Бил без промаха. Она вернётся сюда в следующую субботу. Вверх по бесконечным холодным ступеням. Винтовая лестница закручивается, как чертоги больного разума, растерявшие привычный строй и порядок. Девушка шла в совершенной прострации, не разбирая дороги. — Ну как вам у нас? — улыбнулся молодой охранник. Он выглядел ненамного старше её, бледный и веснушчатый, худощавый. Интересно, что он вообще забыл здесь при своей жалкой комплекции. — Плохо, — Гермиона равнодушно покачала головой, — если бы некоторым заключённым полагалась голодная смерть, их бы казнили без вашего участия. — Прошу прощения, — смешался тот. Он знал, о чём она говорит. Возможно, даже о ком именно. — Не просите. Исправьте. Не думаю, что вашему начальству понравится, если предварительные результаты проверки будут выглядеть так, как сейчас, — она улыбнулась не без яда.

*

      Серость, грязь и бесконечные дожди. Это не осень, это её тоска душила город. Она отвернулась от безрадостного пейзажа и вернулась к сборам, перепроверив бумаги. Очередная бесполезная работа, которую приходилось доделывать дома — одно радовало, неделя скоро закончится. Утро в Министерстве опять выпало из памяти. Пожалуй, скоро ей уже придётся показаться врачу. Гермиона наконец закончила тягомотный отчёт и спешила на обед, когда услышала голоса с проходной. Несколько мужских и один женский, кажется компания шла со стороны отдела стирателей. Странно, у неё не было там знакомых, но кто-то из них определённо звучал похоже. — Может, и стрёмно одевается, зато сама не уйдёт, — тон Рона был совершенно будничным, с привычной ноткой бахвальства, — матери она нравится, тихая. Так что если я захочу другую, то мне не придётся даже париться с расставанием. Ну, ты понял. — Хорошо устроился, Ронни, — его спутница залилась высоким смехом. — Не завидуй, Кристи, — парню явно льстило её внимание, — ты-то когда своего бросишь? — Я ещё думаю. Посидим сегодня? Гермиона крепче прижала к груди тяжёлую папку и ушла прочь. Это было даже не больно — уже не больно — лишь досадно, что о ней так говорят. Будто она ничего не может сделать с этим. Будто она ещё меньше, чем ничто. А было ли у них вообще будущее? Её азарт, не важно в изучении магии ли, или в любом другом деле был для него слишком утомительным. Он не хотел обременять себя ничем, постоянно отшучиваясь, что ещё не определился с тем, чего хочет. Лёгкой славы и женского внимания. Девушка с тоской повернулась к зачарованному окну. Несуществующее солнце над центральным Лондоном посреди серого унылого коридора выглядело как издёвка. Разве о такой жизни она мечтала когда-то? Любящая семья, которая всегда поддержит, карьера или исследование, которое принесёт пользу всему магическому сообществу, а ей почёт и славу - как много планов у неё было. Как наивно. Мысли вновь вернулись к проблемам с Патронусом — в последний месяц она могла вызвать лишь слабое сияние. У родителей Гарри, любивших друг друга до безумия, магические хранители образовывали пару, а защитники Снейпа и Тонкс приняли форму их возлюбленных. Гермиона не могла вспомнить ни одного влюблённого, чей дух был бы природным врагом другого, как терьер, выведенный специально для ловли выдр. Не завладеть и сберечь. Как на любой охоте — завладеть и уничтожить. С недавних пор к обычному круговороту её забот добавилась ещё одна. Совсем маленькая зудящая заноза на самом краю сознания, которую не убрать и не вылечить. Она знала, что он даже близко не был хорошим человеком, но тем не менее он не выходил у неё из головы. До-ло-хов… Звучит так непривычно и тяжело — грохот налетевшей грозы или рокочущий шум речных порогов где-то в глубине леса, не меньше. Он был таким мужественным, таким живым. Даже самые тёмные подземелья Азкабана не смогли до конца погасить его огонь. Если бы только не оказался среди Пожирателей, они ведь могли стать друзьями. С его-то темпераментом и навыками — наверняка бы составил хорошую компанию в любом разделе магии, от боёвки до трансфигурации. Он остался таким же, каким Гермиона его помнила. А вот сама она здорово изменилась. Всё так, как и должно быть, разве нет? У неё есть перспективная работа, Рон продолжил с ней встречаться после того, как она закончила восьмой курс, как и обещал. Они были друзьями и хорошо знали друг друга, и начать отношения ей казалось вполне удачным вариантом. Что могло пойти не так? Всё. Она не хотела с ним быть, она решила сделать это. Гермиона тоскливо вздохнула, вновь вернувшись к началу своих ошибок. В её жизни было много всего, но любви места так и не нашлось — «душа сухая, как страницы учебников». Старая перечница была права. Увлечься чем-то — сколько угодно, жаль, что человека, способного разделить её интерес, она так и не нашла. Что уж говорить о том, чтобы увлечься кем-то настолько сильно и самоотверженно. Ей не доводилось испытывать ничего подобного. Всё было завязано на таких же бесплодных рассуждениях — он хороший, значит с ним будет комфортно. Но это больше не работало. Бледные руки показались совсем безжизненными. Всего-то двадцать лет, а она уже ничего не чувствует. По мере того, как приближалась суббота, девушка всё меньше находила себе места. Всё привычное душило, её слабость будто пропитала собой эти вещи и эту квартиру. Давящая атмосфера тюрьмы обостряла эмоции и рассуждения, пропитывая их отчаянием и фатализмом — но жизнь и правда последнее время катилась в кромешный ад, не разбирая дороги. Надо было что-то менять.