Однострочники

Джин просыпается и неожиданно осознаёт, что умирает. Видимо, возраст берёт своё: он чувствует, как внутри него что-то гниёт, то ли сердце, то ли лёгкие; вроде и не больно, но по загривку бежит холодок от дурного предчувствия; пиши завещание, маэстро, ведь дни твои сочтены. Джин встаёт с кровати и придирчиво рассматривает себя в зеркале. Увидеть бы, где затаилась болезнь, почувствовать её невесомое касание, её опухоли внутри, заполненные умирающими клетками, прощупать и убедиться, что это действительно так. Где затаилась смерть? Она выгрызает его желудок или печень? Может быть, струится вместе с кровью? Джин облизывает слишком сухие губы, но это мало помогает. Старость схватила его в свои костлявые объятья. Ни правосудие, ни чья-нибудь слепая ярость, ни благородная месть – а невидимая зараза, въевшаяся в его плоть, – всего лишь болезнь, от которой умирали и будут умирать многие тысячелетия после него. Джин склоняется над столом, постукивает четырьмя пальцами по обчёсанной многочисленными касаниями столешнице, не вздыхает и не плачет – не для кого. Он привык работать на публику. Когда рядом не оказывается никого, кто узрел бы истинную трагедию, Джин чувствует себя пустым местом. Он впервые испытывает жалость — она скребётся между рёбрами, чешется и болит; мерзкое чувство, Джин подозревал. Стряхивая дурноту, поднимающуюся по горлу, он обхватывает себя за плечи и сдавливает, надеясь, что это уймёт щемящий страх, но становится лишь хуже; от липкого холодного пота на шее Джин хочет отмыться в ту же секунду, но не способен пошевелить и пальцем. Может быть, болезнь спряталась у него в голове? Словно червь вьётся по сосудам, уничтожая на своём пути каждую клеточку мозга? Выедает его память и вшивает в неё искажённые кусочки того, чего не было?.. Синие волосы струятся и струятся бесконечной волной сквозь пальцы; смущённый выдох, улыбка, мурашки на молочно-белой коже... Было или нет? Джин смотрит себе в глаза. Демона, нагонявшего ужас на целый континент, больше не будет. Некому передать такое тонкое, чувственное искусство, никто не понял его послания. Бери перо, виртуоз, если руки не трясутся, пора прощаться. С кем проститься? Оправить ей мизинец на добрую память? Может лучше ухо? Хотелось бы, конечно, сердце, но чует Джин, не сможет прожить без него так долго. Приободрившись, он расцепляет деревянные пальцы, намертво впившиеся в плечи, откидывает назад упавшие на лицо волосы, набирает полную воздуха грудь. Преисполненный энтузиазма (и воли к жизни, неожиданно), он моется, бреется, надевает свой любимый костюм и действительно берёт пергамент, перо и чернила. Время, пожалуй, поджимает — пора взяться за своё финальное представление. Что исполните напоследок, Золотой Демон? Споёте партию из оперы или разыграете комедию? Не имеет никакого значения, если фоновую музыку сыграет Она. Джин полирует Шёпот, заряжает, ласково заклинает его в последний раз сделать всё идеально. Губами невесомо касается корпуса, нежно и преданно, как на прощание целует любимого друга. Джин не умрёт, пока будет живо его искусство; Иония надолго запомнит последнее выступление Золотого Демона. Болезнь сжимается внутри, напуганная таким счастьем и стремлением превзойти самого себя, вжимается между позвонков и притаивается, ждёт, когда Джин ослабнет. Он облизывает губы – на них лёгкий привкус железа; финал обещает быть грандиозным. Может быть, он даже выйдет на бис. Может быть, даже не один.