Корни

      Две луны залили тусклым светом поля вилиники и окрасили ночь нежно-розовым сиянием. Ягодные кусты рядами тянулись вдаль — вокруг раскинулось море малинового и зелёного цвета.       Не будь Оби-Ван на грани, не переживай он так сильно, он бы восхитился природой. Но голос разума буквально кричал — он поступил необдуманно, ему не до́лжно искать новые привязанности, не то что искать — желать нельзя, думать. Но несмотря на это, он то и дело задумывался, каково это — иметь семью. Он думал об объятиях матери, полных любви. О мягких руках, укачивающих его, о том, как она пела и гладила по щеке. Или о силе отцовских рук и об ухмылке, скрытой за бородой, о ехидных шутках. О том, как родители танцуют на кухне под музыку у голотелефизора, пока он смотрит на них из кроватки. Как его укладывают спать, читают, целуют в лобик. Быть может, их семья была бы счастливой, быть может, его бы любили.       А ещё, быть может, родители рыдали, когда пришли джедаи, не смея идти наперекор судьбе, он ведь будет служить на благо галактики. Но разве благо галактики уменьшит их горе? Быть может, иногда они вспоминали о нём. Скучали по нему, по их малышу, а позже и по мужчине, которого, увы, они никогда не знали.       Конечно, ничего такого он не вспомнил. Но глубоко внутри страстно желал, чтобы всё было как в мечтах.       Видимо, Энакин, что-то почувствовал, потому что ткнул его в плечо по дороге.       — Всё нормально?       — Просто… задумался, — кивнул он.       — Всё будет хорошо.       — Знаю.       Оби-Ван ответил резче, чем хотелось, и уже собрался было извиниться, но Энакин только кивнул.       — Что ты им скажешь?       — Скажу?.. — он сглотнул, ему даже показалось, во рту заиграл вкус ягод. — Ничего. Я думал… ну… просто в окно загляну.       — Звучит крипово, — хмыкнул Энакин.       — Я не собираюсь заходить к ним в дом и представляться. Просто наконец уйму детское любопытство. Своё и твоё тоже, — отрезал он. — В любом случае уже поздно стучать в дверь. Не хочу вторгаться без разрешения.       — О, то есть подсматривать в окно это не вторгаться без разрешения?       Оби-Ван хмыкнул и открыл было рот, чтобы возразить, но не сказал ни слова.       — Послушай, — сказал Энакин, — я понимаю, что случиться может всякое, но они твои родители в конце концов. Просто поговори с ними. Вот как со мной разговариваешь.       — Может, хватит обращаться со мной как с дитём малым?       — Ладно, не совсем так, как ты разговариваешь со мной.       Оби-Ван хотел возразить, но с его губ не сорвалось ни слова: наконец он увидел...       Дом. Свой дом.       Который выглядел шатко и держался только на честном слове, да и брёвна от времени потемнели. Стены оплетала лоза, она тянулась вверх как узловатые руки. Внутри горел свет, и из окна мерцало голубым от голотелевизора.       И Оби-Ван вспомнил.       Ему три. Он сидит на крыльце. Его о чём-то спрашивают люди вокруг. Мерцают огни. Спидеры с полосами.       Тут до него дошло, что он остановился точно перед лужайкой, не отрывая взгляда от крыльца. Энакин встал рядом.       — Мне с тобой пойти или тут подождать?       Ноги будто к земле приросли, когда он увидел дом.       — Наверное, лучше со мной, — он постарался ответить небрежно. Хотя без Энакина он и до двери не доберётся.       К счастью, Энакин был рядом. Он потянулся к руке Оби-Вана, ободряюще сжал её, а затем отпустил. Они пошли по лужайке.       Крыльцо заскрипело, стоило им ступить на него. Энакин случайно задел пустую бутылку, и она с грохотом покатилась по старому дереву, Оби-Ван аж вздрогнул. Вот вам и подошли незаметно. Оби-Ван поправил одежду и пригладил волосы, руки дрожали, чувствовал он себя совершенно глупо, казалось, он окаменел и не мог пошевелиться. Теперь ему нужно постучать в дверь.       И он постучал.       Сначала ничего не произошло, было тихо, из открытых окон доносились звуки вечерних голоновостей. Быть может, никого не было дома. Либо все крепко спали. Но вдруг послышались шаги и заскрипел пол. Звуки приближались медленно, но неумолимо. Оби-Вану казалось, что сердце забилось в два раза быстрее. Наконец дверная ручка повернулась, и тут сердце остановилось.       «Моя мама».       Обрывки воспоминаний внезапно обрели лицо.       Русые волосы с сединой у корней были заплетены в косу. Он заметил морщины и тёмные круги под ярко-голубыми глазами, она казалась усталой. Измождённой. Но Оби-Вану с лёгкостью представилось, как она улыбается: он надеялся, что вспомнит хоть что-то о ней. Он представил, как она смеётся, обнимает его, он представил её молодой и весёлой, без тяжести прожитых лет. Пред ним предстал образ — воплощение доброты, нежности и любви.       Но тут она заговорила, и весь образ рассыпался.       — Какого сита вы забыли у меня дома? — огрызнулась она. — Для торгашей поздно уже.       Она прислонилась к косяку, склонила голову набок и нахмурилась ещё сильнее.       — Мэм, — ответил Оби-Ван, стараясь выглядеть невозмутимо и спокойно. — Простите, что так поздно беспокоим вас. Мы рыцари-джедаи, и...       — Ну раз вы джедаи, то пожелайте мне спокойной ночи и свалите отсюда.       Говорила она зло и едко, Оби-Ван закрыл глаза.       «Я с самого начала знал, что не стоило идти сюда».       — Вы правы, мэм. Мы уже уходим. Простите за беспокойство...       Тут Энакин схватил его за локоть, не давая развернуться, он крепко впился в Оби-Вана, мол, куда это ты собрался.       — Мэм, он хотел сказать… — Энакин протянул руку женщине и широко улыбнулся. — Меня зовут Энакин Скайуокер, а моего друга...       Во рту Оби-Вана внезапно пересохло.       — Оби-Ван Кеноби, — мягко сказал он, стараясь смотреть ей прямо в глаза. — Я ваш… ваш сын.       Слова казались чужими и нереальными, будто им здесь не место и не время. Они разлились и зависли в воздухе так же, как и запах вилиники, густо и обволакивая всё вокруг. Но когда его мать ответила, слова тут же развеялись и испарились.       — У меня нет сына.       Оби-Ван и Анакин уставились на неё.       А что ему оставалось делать? Спорить с ней? Может, сенатор Ния ошиблась, и Кеноби больше не жили на Стьюджоне. Может, это они ошиблись домом. А может статься, он так сильно желал найти семью, что сошёл с ума. Мысли роем кружились в голове, подсовывая новые и новые догадки, запутывая, пока он не понял, что не знает, как ответить.       Когда тишина затянулась и стала неловкой, Энакин кашлянул.       — Вы же миссис Кеноби? — спросил он.       Она усмехнулась горько и низко.       — Миссис, — прошипела она. — Попробуй ещё раз.       Ах, вот оно что.       — Хм… тогда мисс Кеноби, — сказал Энакин. — Вы случайно… тридцать шесть лет назад не...       — Не твоего ума дело, чем я занималась тридцать шесть лет назад. Только моё и ничьё больше, — резко ответила она. — И вообще… кто вы такие? Ша-На и Ли подослали вас? Это отморозки...       — Нет. Я… — сказал Оби-Ван, наконец к нему вернулся голос.       — Тогда кто?! Я и так все эти годы ходила с клеймом распутницы. Когда наконец этот сраный город оставит меня в покое? — она истерично расхохоталась. — Мой сын! Мой сын! Поверить не могу, до чего они опустились...       — Мисс Кеноби. Это Оби-Ван, — мягко сказал Энакин. — Вы и правда не помните?       Она прищурилась и посмотрела куда-то в сторону, а затем грубо ответила Энакину:       — Будто я могла забыть.       И тут она посмотрела Оби-Вану в глаза, и напряжение вокруг только возросло. Он наконец разглядел, что глаза её были водянистыми, даже немного налитыми кровью: белки были испещрены капиллярами. Оби-Ван хотел отвести взгляд, но не стал, наоборот, он вгляделся внимательнее, разыскивая хоть какой-то намёк на то, как он представлял мать.       Но не нашёл ничего.       — Я всё потеряла: семью, дом, возлюбленного. Будущее. От меня все отвернулись, — выплюнула она. — И все эти тридцать шесть лет, каждый день, каждую минуту, я пыталась собрать свою жизнь по кусочкам. А остаток буду жалеть, что эту сраную жизнь собирала.       Она вцепилась в косяк так сильно, что костяшки пальцев побелели, так сильно, будто если она отпустит, то упадёт. Казалось, что от каждого собственного слова ей было больно. Оби-Вана же каждое её слово жалило.       «Нет, нет, нет».       — Кто знает, — прошипела она, — быть может, ты мой сын, а может, и нет. Но одно я знаю наверняка: как только началась его жизнь, моя — закончилась.       Она отпрянула от косяка и вышла на крыльцо. Она говорила всё громче и громче, слова были невнятными, она выплёвывала их в лицо Оби-Вану и подходила всё ближе, пока они наконец не столкнулись нос к носу. Она стояла так близко, что он учуял её дыхание.       Виски из вилиники.       И этого запаха хватило, чтобы всё встало на свои места. Он вспомнил.       Оби-Вану три года. Он сидит в детском стульчике, ветер дует в открытое окно на кухне, пальцы липкие от ягод. Слышится голос матери. Она поёт.       Нет.       Нет, совсем не поёт.       Стонет.       Он смотрит на неё со стульчика: она лежит на полу лицом вниз, русые волосы спутаны, она дышит рвано и неровно. На полу валяется разбитая бутылка, повсюду осколки и разлита мерзкая розовая жижа. Она стонет. Что-то случилось. Что-то не так. Он плачет, на него не обращают внимания.       А он всё плачет и плачет.       Он часами сидит в детском стульчике. Часами слушает крики матери, глядит, как она валяется на полу без сознания, глядит, пока солнце не садится за горизонт и не темнеет. Но и тогда он слышит мучительные стоны, в том числе и свои.       И тут вдруг свет — лицо соседа, его поднимают на руки. Он сидит на крыльце, а слёзы на щеках давно высохли. Он смотрит на мигающие огни, глядит на полицейских — те приходят и уходит — слышит разговор, слышит, но не понимает: «В алкогольном опьянении… пренебрегает ребёнком… мать в шестнадцать лет… нужно вызвать социальную службу...»       И теперь Оби-Ван знал. Знал!       Не было ни смеха, ни пения, ни танцев под голотелевизор, ни тёплых объятий, ни ехидных шуток, ни счастливых взглядов. Ничего этого не было. Не было любви.       В Силе он чувствовал потрясение Энакина, он с лёгкостью мог представить его удивлённое лицо. Сам же Оби-Ван выглядел равнодушно. Он снова оглядел мать: та икала, глаза у неё были водянистые и покрасневшие, одежда — мятая, волосы — седеющие. Он попытался представить мать, которую успел придумать раньше, мать, которая пела и обнимала его, мать, которая его любила.       Но всё было попусту. Горькая правда стёрла все фантазии.       Оби-Ван отступил.       — Простите, что побеспокоили вас, мисс Кеноби, — почти прошептал он. — Доброй ночи.       И быстро развернулся, спрыгивая с крыльца и уходя в ночь.       Ему оставалось надеяться, что ни она, ни Энакин не заметили подступившие слёзы.