Корни

      Оби-Ван уже успел пересечь двор, когда Энакин спрыгнул с крыльца и отправился следом за ним. Мисс Кеноби осталась стоять в дверях, взгляд её был пуст. Энакину совсем не хотелось видеть такую же пустоту во взгляде Оби-Вана.       — Оби-Ван...       — Молчи.       — Она просто пьяна. — Энакин практически бежал вслед, чтобы не отстать. Он потянулся к руке Оби-Вана. — Она не хотела...       — Я же сказал, молчи, — рявкнул он, отдёргивая руку. — Это воля Силы, урок о привязанностях. Тут нечего обсуждать.       — Она ведь твоя мать. Тебе можно немного...       — Нет, мне нельзя.       Они молча шли по вилиниковым полям, не замечая более ни сладкого аромата, ни лунного света. Прямо сейчас даже самые прекрасные виды более не казались приятными.       Энакин не смел даже смотреть в сторону Оби-Вана, но всё же он следил за ним краем глаза. Пожалуй, для незнакомца Оби-Ван не выглядел бы расстроенным. Но Энакин незнакомцем не был: он отлично знал его. Он заметил, что Оби-Ван прикусил щеку изнутри. Он скрестил руки на груди, будто отгораживаясь от всего мира. Оби-Ван смотрел перед собой, но было очевидно, что он ничего не видел. И все эти нюансы, незаметные на первый взгляд, замечал только Энакин. Будто смотрел через дыры в броне.       И сквозь них Энакин видел раны.       «У меня нет сына».       Энакин и представить не мог, как бы он чувствовал себя, окажись на месте Оби-Вана. Да, он потерял мать: сначала, когда улетел с Татуина в детстве, а потом снова, уже навсегда. Но ему по крайней мере было кого терять. Он помнил, как мама обнимала его и укладывала спать. У него мама была. А потом рядом была Падме, она была семьёй, ничуть не меньшей, чем кровная. Всю жизнь Энакин знал: где бы он ни был, куда бы судьба ни завела его, где-то будет человек, который о нём заботится. Он знал, что его ждут. Он знал, что любят.       А у Оби-Вана никого не было. Он был один. Ни родителей, ни жены. Даже Квай-Гон, близкий сердцу словно отец, и тот умер. И тут Энакин задумался: каково это? Знать, что ты один во вселенной?       Шли молча. Когда ягодные кусты начали редеть, они наконец увидели гостиницу и Оби-Ван замедлил шаг.       — Ложись спать, Энакин, — сейчас вокруг было гораздо тише, чем когда они отправлялись в путь. Голос Оби-Вана был хриплым в этой тишине: — Прости, что втянул тебя в это дерьмо.       Они подошли ко входу в гостиницу, и Энакин уже поднялся по ступенькам и потянулся к двери. Но тут он обернулся, заметив, что Оби-Вана рядом больше нет. Тот стоял у подножия лестницы, держась за перила, сжимая их так сильно, что костяшки побелели. И на Энакина Оби-Ван не смотрел.       — Куда это ты?       — Мне надо подумать. Увидимся утром.       — Оби-Ван…       Но Оби-Ван отвернулся, и Энакин не видел его лица, только затылок в розовом лунном свете. Поразительно, насколько цвет волос Оби-Вана и матери был похож. Удивительно и странно. Странно было смотреть на них, когда они, мать и сын, стояли друг напротив друга и их разделял только дверной косяк, будто Энакин смотрел в кривое зеркало. Волосы, глаза, кожа, телосложение — всё это было похоже, но в то же время были и различия. Потому что внутри Оби-Ван был полон огня, остроумия, радости и света, мать его же, напротив, была воплощением дыма, горечи и серых теней. Там, где Оби-Ван пылал лесным пожаром, мать его была пеплом.       Впрочем, сейчас Оби-Ван на лесной пожар не походил.       Гостиница мерцала в неоновом свете от вывески, а воздух гудел от электричества. Атмосфера казалась напряжённой. Более того, казалось, заговори Энакин, пошевелись он или просто громко вздохни, то всё вокруг вспыхнет. И всё же он шагнул вперёд и спустился на одну ступеньку.       — Ты что-то вспомнил, да? — мягко спросил он.       Оби-Ван молчал. Он стоял, скрестив руки на груди, и неотрывно смотрел на ягодные поля. Взгляд его был отстранённым, он смотрел куда-то вдаль, будто видел сквозь поля тот самый домик с несчастливой женщиной. Будто ему хотелось, чтобы она смотрела на него в ответ.       Энакин нерешительно спустился и встал рядом с Оби-Ваном.       — Тебе необязательно рассказывать мне, — сказал он и тоже посмотрел туда, куда устремил взор Оби-Ван, — но я знаю, как тебе больно. Терять семью — больно. Всегда.       — Она мне не семья, — ответил Оби-Ван напряжённо, но уже не так резко, как до этого. — Не настоящая семья. Да и потерять то, чего у меня не было никогда, я не могу. Ведь не могу же?       Энакин вздохнул с облегчением и сказал:       — И всё же, это бантино дерьмо какое-то. Матери должны любить своих детей.       — Видишь ли, — Энакин заметил, как Оби-Ван сглотнул, — не все матери Шми Скайуокер.       Энакин думал, что его такой ответ ударит наотмашь, ведь они не говорили о маме после Джеонозиса, когда Оби-Ван узнал, что она умерла. Но Энакин просто кивнул. Потому что Оби-Ван был прав: пускай детство у него было дерьмовое, но всё же у Энакина был один лучик света. У него было то, чего не было у Оби-Вана: корни. Истоки.       — Я просто глупец, — наконец сказал Оби-Ван. Он рвано вдохнул и прислонился спиной к перилам. — Мне и надеяться не стоило. И переживать не стоило вообще.       — Нет. Ты не глупец, переживать не глупо, — сказал Энакин, — переживать — по-человечески.       — Но не по-джедайски, джедаи должны быть сильнее.       Оби-Ван сполз вниз — совсем неожиданно, будто ноги больше не держали, — и сел на ступеньку, обхватив колени руками. Энакин тоже медленно уселся рядом.       И на миг показалось, что нет ничего, лишь ночь: пение сверчков, мерцание неоновых ламп и неровное и прерывистое дыхание. Ветки ягодных кустов торчали сквозь перила; Оби-Ван взял один листок и начал мять его, пока тот не оторвался от куста. Теперь он медленно рвал его, кусочек за кусочком, роняя обрывки к ногам.       — Просто… наверное, я всегда думал о родителях, даже если не знал их… — признался он. — Будто во вселенной был кто-то ещё, кто любил меня. — Он улыбнулся, но как-то слабо. — Видимо, не для того я родился, не для того, чтобы кто-то был рядом со мной.       — Ну что за чушь бантина!       — Чушь ли?       Энакин сглотнул. Квай-Гон, Сатин, Тария Дамсин, а теперь и мать… Много было людей, тех, кого любил он, кто любили его… и всех не стало.       «Ерунда, — решил Энакин, — не всех».       — Да, чушь, — мягко ответил он. — Я-то здесь.       Оби-Ван молчал. Энакин было подумал, а не сказал ли он лишнего, не перешагнул ли черту. Быть может, он был неправ, быть может, он не был дорог Оби-Вану, как был дорог Квай-Гон или Сатин? Энакин взглянул на Оби-Вана, тот медленно кивнул, но лицо его было бесстрастно и нечитаемо. Впрочем, в лунном свете он всё же уловил блеск в глазах. Те были влажными и покрасневшими.       А затем… пускай Оби-Ван и не сказал ничего, всё же Энакин понял, будто Оби-Ван кричал: «Ты здесь, говоришь. Ты здесь, но надолго ли?» Война разгоралась всё сильнее и сильнее. Они днями торчали на передовой, со всех сторон летел бластерный огонь, рушились здания, падали корабли, и люди погибали с обеих сторон. И они знали: нельзя поручиться, что кто-то выживет. Даже избранный.       Но о чём Энакин мог поручиться, так это о том, что когда смерть придёт за ним, от Оби-Вана его будут отрывать дюрастальными когтями.       Он слегка толкнул Оби-Вана коленом.       — Я никогда не брошу тебя, — сказал он. — Республика может пасть, все звёзды в галактике могут погаснуть, а мидихлорианы — исчезнуть из крови, — он театрально махнул рукой, и Оби-Ван хмыкнул, — но я не оставлю тебя. Клянусь.       А Оби-Ван всё молчал и всё так же мял ягодные листья. Изумрудно-зелёные листья рвались легко, каждый был нежным и хрупким. Весь куст выглядел беззащитно, будто его можно вырвать из земли одной левой. Конечно, Энакин знал, что это неправда. Корни уходили глубоко, глубоко в землю, запутываясь и переплетаясь в грязи, как провода, простираясь всё дальше, и дальше, и дальше. И куст был вовсе не беззащитный, покуда его крепко держали корни.       Оби-Ван разорвал очередной лист, и обрывки упали на его ботинок. Энакин заметил, что на этот же ботинок упало несколько капель воды, заметил, но ничего не сказал.       — Спасибо, — ответил наконец Оби-Ван. Он шмыгнул и вытер щёки. — Спасибо, что пошёл со мной. Я рад… рад, что рядом был ты.       Энакин только кивнул, хотя казалось, нужно сделать что-то ещё. Он хотел повернуть время вспять и исправить всё, что причинило боль Оби-Вану. Вернуть всё, что тот потерял. Но это было невозможно. Даже для великого Энакина Скайуокера.       И тем не менее кое-что сделать Энакин мог: Оби-Ван мог держаться за него. Как куст держится за корни, за крепкие, совсем не хрупкие и беззащитные, за раскинувшиеся далеко-далеко корни. Уходящие под землю всё дальше, и дальше, и дальше.       Ни слова не говоря, Энакин обнял Оби-Вана одной рукой. Он крепко ухватился за него, унимая лёгкую дрожь, чувствуя, как Оби-Ван поначалу напрягся. Но миг спустя тот потянулся и нашёл руку Энакина, лежащую на плече. Он держался за неё, будто не было ничего более настоящего во вселенной. Будто Энакин может исчезнуть в любую секунду, умереть в бою и раствориться в беспорядочном завтра.       Но пока они были здесь, где стрекотали ночные жуки, а ступени крыльца заливал розовый лунный свет.       И никто из них не собирался разрывать объятия.