Стокгольмский двойной

— Капец ты странная, — выносит вердикт Вика, сидя на облупленном школьном подоконнике и аппетитно хрустя рифлеными чипсами. — То ноешь все лето, что не хочешь учиться с дегенератом, то с чего-то бросаешь ради него лучшую подругу. Ее голос сочится неприкрытой ревностью. — Не драматизируй. Я всего лишь не иду с тобой в кино. — Вот именно! Вот именно! — указательный палец Вики мельтешит у меня перед носом. — В ки-но! Напомни мне, пожалуйста, когда это ты у нас пропускала «Звездные войны»? — Да пожалуйста: например, первые шесть эпизодов, — огрызаюсь я. — Яйцеклетки в кино не ходят, поэтому посчитаем причину уважительной. А обучение балбеса — причина совсем отстойная. — Считай, что я перетягиваю его на Светлую сторону Силы. Мастер Йода бы одобрил. Вика фыркает и чуть ли не все лицо засовывает в пачку с чипсами. Обиделась. А чего обижаться? В конце-концов, можем и завтра сходить, не обязательно мчаться на премьеру, отказавшись от всех планов. Ну, войны. Ну, звездные. У нас с Антоном вечером намечаются свои звездные войны — с астрономией. И почему-то этот факт греет меня сильнее, чем очередная часть любимого фильма детства. Я еще не успеваю подумать, насколько это странным должно было выглядеть с ее точки зрения, как Викино лицо с подозрительным прищуром выныривает из пачки. — Еще скажи, что он тебе нравится… — Мастер Йода? — уточняю я, желая разрядить обстановку. Но подруга на провокации не ведется и выразительно кривит губы в гримасе «ты-прекрасно-знаешь-о-ком-я-говорю». Приходится отвечать: — Нет, конечно же, нет! — Викина бровь плавно перемещается в положение «Да неужели?» — Ну… может быть, чуть-чуть. Самую капельку. — Я так и знала, — подруга вскидывает руки к потолку и театрально повторяет: — Я. Так. И знала. Когда в жизни твоей подруги появляется мужчина, в ней уже нет места для тебя… Мавр сделал своё дело, мавр может уйти. — Слезу еще пусти. — А и пущу. И пущу, — действительно, из уголка ее глаза медленно катится крупная слезинка. Оскара ей бы дать. Жаль, что ее не видят дедули из Киноакадемии. — Только вот я ему не нравлюсь. Это сказано как бы между прочим. Если честно, мне хочется если не сочувствия, то дружеской поддержки. Но Вика, вдруг превратившись в бесчеловечную гадину, скользит по мне взглядом и саркастически изрекает: — Какая неожиданность. — Ну, блин, что со мной не так? — спрашиваю я скорее у себя, чем у нее. Но, наверное, мне не стоит произносить это вслух, потому что Вика, напрочь лишенная чувства такта и презирающая такое понятие как «риторический вопрос», тут же принимается мне объяснять, что таким парням, как Антон, нужны «статусные» девушки. — А я кто? Подруга меряет меня долгим строгим взглядом и зачитывает приговор: — Невинная овечка. — Спасибо… — И в этом нет ничего плохого, — продолжает она. — Между прочим, на таких, как ты, женятся. А тех только тра… трагически используют. — Велика трагедия — спать с лучшими парнями. Вика насмешливо фыркает: — Это Антон-то лучший? Тон подруги меня коробит. — Я в общем имею в виду, — бубню я. — Ага, — она с чрезвычайным интересом принимается расковыривать дырку на рваных штанах. — Я бы на твоем месте и думать забыла про этого Антона. — Но ты ведь не на моем? Вика оставляет свое занятие и глядит на меня непривычно серьезно: — А на своем я бы заставила тебя выкинуть из головы эту дурь. Пойдем лучше в кино. От таких, как он, сплошные неприятности. Будешь потом плакать и жалеть, что влюбилась в него. — Полегче, я еще ни в кого не влюбилась. — Ага, — снова возвращаясь к изодранным штанам, хмыкает подруга. Вообще-то это чистая правда. Не такая уж я и глупая, чтоб не понимать, что Антон — птица далеко не моего полета. Я даже не думала влюбляться в него. Никогда и ни за что. Мы просто подтягиваем его успеваемость и весело проводим время. Точка. Антон, как уже повелось у нас в последний месяц, приходит ровно в семь. Он стоит на пороге какой-то сегодня необычайно притягательный в своей клетчатой флисовой рубашке, небрежно расстегнутой на три верхние пуговицы. — Приветики, — говорит он и протягивает коробку моих любимых шоколадных вишнево-ликерных конфет. — А это тебе. — Ты меня так совсем избалуешь, — и это правда: я за всю жизнь столько сладостей не видела, сколько за этот месяц от Антона. — Считай, что это моя благодарность. Кто ж тебе виноват, что ты такая глупая и деньги брать отказываешься? — Глупая? — я отворачиваюсь от него в наигранной обиде. Точнее, отворачиваюсь, чтоб не пялиться на него так откровенно. А что еще делать, когда глаза совершенно не слушают сигналы от мозга? — Нет, конечно, — щелчок замка и стук сброшенных ботинок говорят о том, что он вошел. — Я хотел сказать «благородная и великодушная». Антон подходит сзади, мимолетно касается губами моей щеки и проходит дальше по коридору, оставив мою окаменевшую статую позади. Потом поворачивается и сверкает белоснежной улыбкой: — Идем? А я стою и молю всех мыслимых и немыслимых богов и даже макаронного монстра, чтобы стук моего сердца, от которого, казалось, сотрясался весь дом, слышала только я. Да блинский, что со мной творится сегодня?! Разве не я совсем недавно давала себе строжайшую клятву смотреть на Антона только как на своего бестолкового одноклассника, которому я помогаю делать уроки? Тогда почему мои черти-советники разом превратились в голопузых купидончиков? И тут я поняла: Вика! Ее недавние слова посеяли сомнения в душе. Она говорила так уверенно о моей влюбленности, как будто это уже неоспоримый факт. И как-то само собой получилось, что на поверхность снова всплыла мысль: «а может…». «Не может!» — грубо оборвала я ее. Ох уж эта Вика, задать бы ей! За астрономией мы сидим недолго. Как ни странно, Антон вовсе не дегенерат, и с каждым нашим уроком я убеждаюсь в этом больше и больше. Да, некоторые пробелы в знаниях имеются, но наверстываем мы их семимильными шагами. — А ты ведь не тупой, — внезапно вырывается у меня. Антон поднимает голову от тетради и хмыкает: — Спасибо за комплимент. — Ну… я имела в виду, что ты схватываешь все на лету. Тупые так не могут. Как при задатках отличника ты можешь быть двоечником, еще и второгодником? — Вот так ты делишь мир? На двоечников и отличников, да? — он, прищурившись, улыбается, но есть в его голосе что-то такое, отчего тупой себя чувствую именно я. И маленькой. И ограниченной. Словно пытаюсь учить рыбу плавать. Я ничего не отвечаю, но зеркало напротив услужливо показывает, как заалели мои щеки. Лучшее, что я могу придумать — это уставиться в пол, позволив волосам упасть на лицо и скрыть мою реакцию. — Когда-то я был отличником, — не дождавшись ответа, говорит Антон, — в лучшем лицее столицы, если тебе это важно знать. — А потом? — Потом… — он закусывает губу, словно собираясь с мыслями. — Потом в один прекрасный день исчезла моя мать. И я не то, что на учебу, я на сон и еду забил. Отец тогда тоже на меня подзабил. Много гадости в то время на нас свалилось, до сих пор разгребаемся. Напускная веселость тона и частые, прерывающие речь, смешки, еще больше подчеркивают горечь его слов. Мне до жути сильно хочется его обнять. Но кто я такая в самом деле, чтобы обнимать его? Еще и расстроила, дура. — Прости, я… — Пустяки, — он мотает головой, и темная челка падает ему на глаза. Антон приглаживает ее рукой. — Мы потом узнали: она просто сбежала к другому мужчине. Так что ничего трагичного. Отец говорит, это в порядке вещей. В нашей семье все в итоге оставались одинокими. — Почему? Он как-то странно смотрит на меня и произносит: — Потому что мы не прощаем предательств. Никогда. А с верностью у женщин плохо. — Но не у всех же! — резковато получилось, но его фраза прямо в сердце уколола. — У тебя есть парень? — вдруг тихо произносит Антон. От его вопроса по позвоночнику бегут мурашки. — Нет… — А был? — Нет. Антон усмехается: — Ясно. Думаю, разговор про верность нужно оставить до момента его появления. Только тогда ты поймешь, сколько соблазнов таит в себе этот мир. Не так-то просто удержаться и вверить себя одному человеку. Я неопределенно дергаю плечом, выражая пассивный протест. Каким бы Антон опытным ни был по части отношений, не стоило судить всех женщин по одной. И даже по десятку. Или сотне, сколько их там у него было. Я, может, тоже не приемлю предательства. И пусть у меня не было парня, это еще ничего не говорит о том, что я не знаю о верности. Моя мама всю жизнь верна папе, какие бы фокусы он ни выкидывал. Конечно, в любое другое время я бы высказала Антону все, что думаю по этому поводу. Но сейчас, когда ему пришлось вспомнить свое горе из-за моего глупого любопытства, ссориться с ним не хочется. Уже на пороге Антон ошарашивает меня новостью: — О, чуть не забыл. Я завтра уезжаю с отцом, так что целую неделю тебе не придется терпеть балбеса меня. Сердце ухает в груди и падает камнем вниз. Как это неделю? Я настолько привыкла уже к нашим урокам, что даже выходные мне кажутся бесконечными. А тут неделя. — Главное, чтоб за эту неделю ты еще больше не обалбесился, — цапаю его я. Вот сейчас, когда давящий комок застревает у меня в горле, совсем не хочется жалеть Антона. — Съешь конфетку, злюка, подсласти язычок, — стучит он пальцем по коробке, которая так и осталась лежать на коридорной тумбе. — Если я буду есть конфету каждый раз, когда мне хочется быть злюкой, я стану толстенькой. — Или наконец-то станешь сладенькой. «Наконец-то»? Проклятые мурашки, они что теперь, каждый раз будут появляться, когда Антон говорит странные фразы этим своим странным тоном? Чуть не передергивает от них. Меньше всего мне хочется, чтобы Антон знал, какие чувства он сегодня вызывает во мне. Он подмигивает мне и выходит. А я так и остаюсь стоять, прислонившись спиной к двери. Никак не могу понять, чего мне больше хочется: плакать от того, что не увижу его целую неделю, или прыгать от радости, что сладенькой я бы стала для него не просто так, а «наконец-то».