Стокгольмский двойной

Никогда не понимала, почему многие не любят понедельники. Это же начало недели, начало чего-то нового, пусть и не в космических масштабах. В понедельник можно пойти в школу и встретиться с друзьями. Учителя приходят с выходных отдохнувшие и бодрые, не являя из себя средоточие мирового зла. Весь день расписан по минутам, некогда даже лишней мысли появиться. Другое дело субботы. Вот они — настоящее наказание. Особенно субботы осенние. Просыпаешься рано утром (будь проклята, дурацкая будничная привычка!), за окном — унылый мышисто-серый пейзаж, тонкие холодные капли царапают грязное стекло, оставляя разводы. Подруга привычно ноет в телефон, что занята чем-то важным, семейным. Родители втыкают в телевизор. У них тоже что-то свое, семейное. А ты… тебе некуда отсюда смыться. Разве что в сеть. Но и там на время выходных наступает полное затишье.  — Саш, сходи в магазин. Я тебе список пришлю, — кричит мама из родительской комнаты.  — И пиваса захвати, — добавляет отец. — Трешку. Гребаный алкаш. Как же я ненавижу это! Мама терпит, а я не могу понять, что же такого он находит в алкоголе, упиваясь им чуть ли не до поросячьего визга каждые выходные. Будь моя воля, вышвырнула бы его к черту из дома. Но, увы, у пятнадцатилетних не может быть своей воли. Во всяком случае, так считают родители. Я наспех одеваюсь и ныряю в холодную пронизывающую морось. Все ж лучше, чем торчать в доме никому не нужной. С каких-то пор родители решили, что их внимание должно заключаться в коротких приказах и поругивании за всякие проступки. И так как проступков в моем послужном списке не имелось, мое общение с ними ограничивалось «привет-пока-подай-принеси». Было ли это плохо? Не знаю. По крайней мере, меня не доставали, как Вику доставали ее родители. Но с некоторых пор находиться дома мне совершенно не хотелось. Я прохожу мимо Антонова дома с надеждой, что вот-вот распахнутся ворота, а на пороге будет стоять он. Он радостно сообщит мне, что поездка накрылась, и он готов скрасить мой чрезвычайно скучный день своим присутствием. Но чудес не бывает. Ворота так и остаются закрытыми, в окнах зияет чернота, а внедорожник старшего Новодворцева не проглядывает сквозь щель в заборе. Они и правда уехали. Новенькая кассирша подозрительно осматривает стоящие на ленте товары, потом меня и спрашивает:  — Девушка, вам восемнадцать есть?  — Нет, — честно отвечаю я. Кассирша тут же презрительно кривится. Знала бы она, как я не хочу покупать эту дрянь, а потом еще тащить на своем горбу. Она определенно сделает мне праздник, если откажется пробивать эти совершенно лишние девять килограммов. Да, мой гениальный папочка три литра считает единицей пивного измерения, и трешка из его уст означает на самом деле девятку. И вот, когда я уже было понадеялась на то, что мне дадут от ворот поворот, вмешивается соседка тетя Света. Она работает здесь администратором.  — Танечка, пробей, она не себе берет, — мурлыкает она кассирше. — Ручаюсь. Я без благодарности улыбаюсь своей «спасительнице», уже предвкушая, как она, стоит мне выйти за дверь, начнет рассказывать Танечке о хорошей девочке мне и моей ужасно неблагополучной семье, а Танечка, конечно же, будет сочувственно кивать головой и охать. Взрослые всегда так делают. Даже не знаю, что хуже: ловить спиной эти скорбные взгляды или все-таки получать порцию презрения в глаза, будучи в плохой семье предсказуемо оторвой. Второй вариант мне как-то не приходилось испробовать, но кажется, что он бы понравился мне гораздо больше. Весь последующий день я уныло пролистываю ленты соцсетей. Ближе к ужину из комнаты родителей слышится ругань: отец дошел до кондиции. Я натягиваю наушники, так, без музыки, лишь бы не слышать внешние звуки и продолжаю бесцельно серфить.  — Плямц! — вдруг бьет в уши звук входящего сообщения. Я открываю страничку. С мессенджера на меня смотрит, улыбаясь во все тридцать два, физиономия Антона.  — Дароф! — пишет он.  — Привет, — набираю я. Странное дело видеть его здесь. Совсем недавно он говорил, что не выносит соцсети и все, что с ними связано.  — Прикинь, тут короче будильник прозвонил, и я кинулся к тебе на урок. Только потом дошло, что ты в другом городе, — отображается на экране, утопая в ряду хохочущих смайликов. Я машинально смотрю на часы: действительно, время наших занятий. Правда, в выходные мы никогда не занимаемся.  — И ты зарегался тут, чтоб мне об этом сказать?  — Ага, — отвечает Антон. Одно простое слово, а мурашки восторга уже разбегаются под моей кожей. Я сижу и не знаю, как ответить.  — Мне не хватает наших уроков, — снова плямцает чат.  — Сегодня их и не должно быть, — напоминаю я.  — Да, я знаю. Я так и не нахожу, что еще написать ему. Сижу и пялюсь, как дура, на монитор, и внутри становится так жарко, будто передо мной не простые буковки, а по меньшей мере полуденное июльское солнце. Теперь он пишет мне ежедневно. Интересуется делами, шлет забавные видео, смешные картинки. И из школы к компьютеру я лечу как угорелая. Кто бы мог подумать, что ненавистный дом станет мне так мил. Даже Вика не может найти этому объяснение. А я и не стараюсь объяснять. Хватит и того, что из-за этой сводницы я, кажется, начинаю влюбляться в Антона. «Тебе нельзя!» — повторяю я себе, словно мантру, на ночь и — контрольные разы — утром. А потом чат мне плямцает «Доброе утро! Как спалось?» — и я напрочь забываю обо всех своих аутотренингах, погружаясь в бесконечную переписку с тем, на кого и смотреть-то не должна была. Высунувшись из окна, я прислушиваюсь к окружающим звукам, пытаясь разобрать в них тихое урчание двигателя. Каждый раз при виде двух приближающихся фар мое сердце замирает, готовясь к взлету, и с отчаянным стоном падает вниз, когда те проносятся мимо Антоновых ворот. Нужная машина приезжает под вечер, высаживает Антона и снова уезжает. Половина седьмого. Внутри меня радостно трепещет: сегодня пятница, значит, он придет заниматься. Помнит, приехал раньше, чтоб не опоздать. Спрыгнув с подоконника, танцующей походкой я направляюсь в свою комнату, чтоб подготовить учебники и конспекты. — Ой ду-у-ура, — Викиным тоном говорит мне отражение в зеркале, в которое я ненароком заглядываю. И совсем я не собираюсь прихорашиваться. Просто от беготни по комнате заплетенные в хвост волосы растрепались, сделав меня похожей на затурканную домохозяйку. Пальцы почему-то не слушаются, и что-то более-менее похожее на прическу получается только с девятого раза. — Полная дура, — заключает отражение. И совсем я не полная, — хотелось бы возразить в зеркало, но тогда получилось бы, что еще и не совсем умная, если разговариваю с неживыми предметами. В семь часов Антон не приходит. Не звонит. Не пишет. И в половину восьмого. И в восемь. Я уже было подумала, что все мне только приснилось: и Антон, и машина, — ведь приехать они должны были только завтра. Но свет в окнах его дома говорит об обратном. Может, он все-таки забыл? Устал? Может, случилось что-то? Разные мысли лезут мне в голову, а ноги прямо чешутся сходить и проверить. Но как я могу, что я ему скажу? «Привет, Антон, я одна из тех идиоток, которые бегают за парнем и не дают ему покоя»? Мне становится страшно. А что, если он сам так подумает? Я понятия не имею, как он ко мне относится. Что, если просто посмеется надо мной? Меня просто разрывает на части. Одна, дурная и безбашенная, не хочет терпеть больше ни секунды расставания. Притворяясь разумной, подкидывает мне в голову идеи вроде: «А что в этом такого: зайти к однокласснику спросить, как дела? С чего бы ему думать, что ты в него влюбилась, если это совсем не так, вообще не так. И если вдруг кто-то подумает что-то эдакое, тебе-то какая разница, ты ведь ничуть не влюбилась, и совесть твоя чиста». Второй остается только строить из себя паникершу, жалобно вопить: «Не выходи на улицу, там нас съедят!» и закатывать глаза на Викин манер. В общем-то, выбор тут очевиден. Наспех собрав задания и конспекты за всю неделю, я накидываю куртку и бегу на улицу. За ту несчастную стометровку, что лежит между нашими домами, ноги раз пять порываются развернуть меня и позорно сбежать. Еще немного — и им бы это удалось, только я уже вплотную подхожу к воротам. Стоит мне занести руку над звонком, как вдруг начинает грохотать музыка, а льющий из окон свет мигает разноцветными огоньками. У Антона вечеринка! Вот почему он не пришел ко мне. Я чувствую смесь облегчения и обиды. Теперь я могу не корить себя в том, что так и не решилась зайти к нему — вряд ли он будет думать об уроках на вечеринке, да и невежливо было вламываться туда, куда тебя не звали. Но в то же время под ребрами что-то ощутимо грызет: а почему это меня туда не звали? Пока я предаюсь своим мыслям, калитка распахивается, стукает меня по лбу и выбивает из рук тетрадки. — Ай! — вскрикиваю я. Два парня, один повыше, другой пониже, с удивлением отшатываются. В вечернем сумраке, когда из глаз почти в буквальном смысле слов сыплются искры, с трудом удается разглядеть их. Высокий одет как Джеймс Бонд, он будто пришел сюда на королевский прием. Низкий, который при этом оказывается на голову выше меня, больше походит на Хана Соло, разве что нелепые в нашем мире высокие сапоги заменены кроссовками, а на джинсовой штанине не болтается кобура для бластера. Потирая ушибленное место, я присаживаюсь собирать тетради. К моему удивлению, Соло включает фонарик и опускается рядом. Я думала, такое только в кино бывает. У нас в школе никто не утруждался помочь, если уронишь вещи. И, если честно, лучше бы он не делал этого: я только еще больше нервничаю. Соло успевает поднять тетрадь и реферат. Реферат этот для Антона — точнее, я писала его вместо Антона. Решила в кои-то веки облегчить ему школьную жизнь, ведь и так много пропустил. Мой помощник внимательно осматривает титульную страницу и хмыкает. Также внимательно он осматривает и тетрадь. — Пожалуйста, Александра, — говорит он и протягивает мои вещи. Его тихий проникновенный голос бьет меня сильнее, чем дверь. Так нормальные люди не говорят, так говорят маньяки. Я вздрагиваю, руки мои трясутся. — С-спасибо, — отвечаю я непослушными губами, почему-то почувствовав себя маленьким бандерлогом перед готовым к броску Каа. Луч его фонарика врезается мне прямо в глаза, и из них непроизвольно текут слезы. Я зажмуриваюсь. — Дже-ек, — зовет он спутника, растягивая его имя. Наверное, Соло отдает Джеку-Бонду свой телефон: теперь свет идет откуда-то сбоку. Мое лицо обхватывают чьи-то — его — руки, палец осторожно, едва касаясь, очерчивает место ушиба, заставив зажмуриться еще сильнее. — Прости, — произносит он, но в голосе нет раскаяния. Больше всего на свете мне хочется, чтоб эта парочка оставила меня в покое и ушла. Я бы с радостью убежала сама, только не уверена, что смогу самостоятельно подняться и сделать хотя бы шаг. — Открой глаза, не бойся. А вот этого я хочу меньше всего. Особенно когда он так близко. Но веки повинуются сами по себе. Мне не стоило этого делать. Это лицо теперь будет сниться мне в кошмарах. Никогда я еще не видела настолько пугающего человека. Нет, он не был уродлив. Его, наверное, даже можно было назвать красивым. В какой-то степени. Но этот его пронзающий взгляд неестественно светлых, почти белых глаз, эта улыбка почуявшего жертву хищника, все эти черты лица, резкие и отточенные, словно лезвие, и даже уши заостренные на кончиках. Нет, Ханом Соло тут и не пахло. Это был настоящий Т1000 из второго «Терминатора», такой же жуткий и, судя по выражению лица, настолько же беспощадный. Наверное, он даже мог читать мои мысли. Иначе почему он вдруг так злодейски смеется? — Идем уже, — добродушно говорит Джек тоном заботливой мамаши. Я так и жду, что он продолжит: «Сынуля, не балуй, бабочке пригодятся ее крылышки, не нужно их отрывать». Терминатор рывком поднимается, потащив за собой и меня. Вздох облегчения невольно вырывается из моей груди, когда он убирает свои руки, и я становлюсь свободна. — Александра, — он распахивает дверь, слегка наклоняется и протягивает руку в приглашающем жесте. Я уже совсем не хочу к Антону. Я хочу домой. Поплакать и забыть об этом страшном парне. Но уже глупо поворачивать назад. К тому же я боюсь, что он узнает, где мой дом. Почти бегом я отправляюсь через Антонов двор. И до тех пор, пока я не распахиваю дверь, выпустив на себя громкий поток музыки, мне то ли чудится, то ли реально слышится тихий зловещий смех.