На дальней станции сойду

***

      «Мы не стали подругами после этой встречи. Даже наоборот: скупое безразличие будней превратилось в утреннюю отчуждённость случайных попутчиков. Экзамены кончились, звонкие каблучки отстучали.       Это было в высшей степени несправедливо: сначала какой-то студент лишил меня права на дашину любовь, а затем сама жизнь расставила все точки над «i». С самой нелестной характеристикой я поступила на учителя физики — не хватило пары баллов до компьютерного инженера, а Даша, мечтавшая рисовать карты, устроилась на железную дорогу стрелочницей. У неё появился дом — косая привокзальная будка, татуировки — въевшийся под кожу мазут, и суровая морщина, пролегшая между взъерошенными бровями. Проезжая мимо станции, я привычно искала её окно, и всегда радовалась, завидев в нём тусклое свечение лампочки Ильича — значит, моя трепетная птица, мой воробей в огромной куртке на двух тоненьких лапках, сейчас не гремит связкой ключей где-то над воркутинской развязкой.       В дни поставок мы могли увидеться в универсаме на площади, но как-то вмиг повзрослевшая Даша ни в какую не принимала подачки. Потому разговоры не клеились. — Спасибо, Вера. Не стоит. Нас кормят на работе, да ещё вот и крупы… Лучше скажи, как у вас, в педе? — Кормят? — я знала, что речь не об этом, но предпочитала любой каламбур, лишь бы не пришлось признавать: это Даша создана для учёбы, а я — для «замков-башмаков». — Как видишь. — Ты всё не так поняла, — на минуту в её смехе проявились осколки ребячьей лёгкости. Она с раскрытым ртом смотрела на то, как я хлопаю себя по бокам, бёдрам и животу, а потом опять затихла. — Я про учёбу. Там, наверное, интересно? — Да так. Мне не очень, — конечно, я лукавила. Попойки в общежитии, выступления студенческих ВИА, обмен литературой в списках — всё это уже тогда захватило меня с головой. Что немаловажно — в педе были молодые учительницы, будущие физички, которые по кирпичику разбирали всю тонну моей любви к девочке с полупустой авоськой. — Может, тогда и к лучшему, что мы с Ваней решили пожениться после десятого? — Даша безжизненно, как-то полувопросительно взглянула перед собой. — Даже не сомневайся, — там, где положено было обнять подругу, я чувствовала, что брезгую, и одновременно с этим хочу этого больше всего на свете. Именно так — не по велению души, а с нажимом, через силу. — Мои живут вместе уже лет тридцать. Думаю, и вы из таких же.       Даша благодарно улыбнулась, а я в те годы просто не знала слова «гетеросексуалы». Мир делился на правильных всех и поломанную меня. Всё во мне подчинялось законам природы: осень тянулась минором, зима заставляла остолбенеть, весна, какой бы они ни была, пробуждала к любви, только к той, которую невозможно осуществить. Город бросало из стужи в слякоть, так же как меня разрывали напополам желание и презрение, заранее зная, что жизнь победит.       Время шло. Я стояла, всем телом вжавшись в гнилушки сарая, и ждала, когда Даша появится на пороге с полотенцем и тазом в руках, в застёгнутой наспех, а то и совсем распахнутой телогрейке. Сердце колотилось, как бешеное, но даже его скорости не хватало, чтобы унять охвативший меня озноб.       Вот мелькнули её кудри, а затем упруго подпрыгнули, обнажив на момент раскрасневшиеся щёки, тёмные пряди. Пара скачков расписных валенок – и Даша оказалась за воротами бани. Оставалось выждать минут десять, зайти следом и удивиться: — Ты здесь? У нас дома неполадки с водой, видимо, трубу прорвало от заморозков. Решила по-соседски зайти — завтра с утра семинар, не хочется быть как…       Только Даша не дала мне состроить убедительно впечатлённое лицо. Она стояла в дальнем конце бани раздетая, очевидно беременная, болезненно припухшая, но всё такая же суетливая и манящая. С красными от веника ляжками, гладкой изогнувшейся спиной, покачивающимися в такт мытью полукружиями груди. — Даша? — мой голос осел капельками пота на подбородке. Господи, как хорошо ты придумал, что она не увидит моих слёз. — Как тебя сюда занесло? Смотришь на жизнь простых людей, чтобы потом написать книгу? Как ты тогда сказала: «Зоопарк, краеведческий музей, тебе понравится»? — в злых, по сути, словах Даши не было обиды. Она ласково глядела на меня, даже не разогнувшись, и ополаскивала волосы. — А ты ответила: «Вообще по кайфу». Я даже не думала, что ты знаешь такие слова, — про себя я добавила: «И что ты не всегда будешь такой молодой». — А ещё меня удивило, что ты куришь. — Уже не курю. — Вижу…       Я стояла перед ней, сжавшись, насколько возможно — таким грузным и нелепым казалось мне моё тело без слоя бинтов. И, как назло, собеседница безжалостно его рассматриала. — У тебя что-то под шеей. Кажется, ветка прилипла, — мне не стоило смотреть, чтобы понять, о каком шраме она говорит — неудачный прыжок через забор. — Ты не видишь, я сейчас.       Даша на удивление резво выпрямилась, жарко выдохнула на уровне моего плеча. Я и не знала, что она такая маленькая, хрупкая, нежная, истончившаяся ещё сильнее, чем прежде — наверное от бесконечной овсянки, стрелок и тошноты. Раньше её рук с длинными пальцами, меня коснулся только слегка округлившийся живот. — Зотова, ты сейчас скажешь, что я слепая, — девушка, которую я любила уже третий год, мяла и тёрла страшный коричневый шрам, будто он был молнией на игрушке или яркой полоской на матрасе. Она попыталась дохнуть на него, как на стёклышко, чтобы убедиться совсем, в том, что дефект не исправить, но за этой игрой я почувствовала только одно — её губы. Её сухой приоткрывшийся рот, вздёрнутые соски, прерывистое дыхание. — Никогда, — вот и всё, что я смогла прохрипеть ей в ответ. Ком в горле отчаянно мешал говорить. — Ты о чём? — Даша непонимающе отстранилась. — Никогда больше не смей ко мне прикасаться.       Я резко отвернулась, наощупь пробралась к раздевалке, кое-как натянула одежду на мыльное тело и вылетела вон, ненавидящая, зарёванная, возбуждённая».

***

— И как теперь прикажете обращаться? Маленькая Вера? — старшая провела рукой по всему тому крохотному, что оставалось в Нике: запястьям, ключицам, груди. — Отвратительное кино. — Согласна, мерзкое, — Вера нащупала под свитером впадинку пупка, заставляя Нику ластиться к ней всем телом. — А вообще, я знала, как тебя зовут — сама отбирала анкеты. — Почему тогда не спросила? — Ника зажмурилась, ожидая ответ. — Вообразила, что ты с первого дня за меня зацепилась. — В смысле?! — В коромысле. Влюбилась, прямо как остальные девчонки. Ай! — Вера шутливо схватилась за ногу, в которую получила пинок. — Хотела проверить вживую. Зачем ты мне врёшь, что тебя беспокоит. — Думаешь, имя помешало бы тебе меня трахнуть? — Тут и без имени, знаешь ли. Возраст, характер, манеры… Морда, как блин, в конце концов. — Но с тобой интересно, — Ника прижала пальцем родинку на пухлой вериной щеке, а затем ещё одну. — Ты очень глубокий человек. Очень честный. «Честно-злой» — я бы так это назвала, — Ника ворковала нараспев. — Выкинь образование, выкинь должность, позволяющую тебе хамить. Что останется? — Вера выпуталась из объятий и села, согнувшись. Сетка, привинченная к стене, смяла последнюю пачку сигарет. — Это была бы уже не ты, — Ника не шевельнулась, чтобы последовать за ней. Молодой учительнице нравилось разглядывать снизу, как встречные фонари подсвечивают верину стрижку и крестик, выбившийся из мятой футболки. — Утром эти гаврики проснутся и захотят мороженого, поезд тронется — дети останутся. Я пойду в сортир с бутылкой портвейна, взгляну в зеркало — а мои волосы все седые. Это тоже буду не я? — Ты, — от застывшего в горле смеха среди школьников послышалось недовольное сопение. — Ну что, в тамбур и на боковую? — Пошли, — Вера сдёрнула с кровати одеяло и укрыла им плечи подруги. — А имя — это вообще такие условности. Кого им только не называли. Угадаешь с трёх раз? После этого мне переспать с Верой? Тфу, — и, прихрамывая, нырнула в шерстяные объятия девушки.