На дальней станции сойду

      

***

      Только с приближением рассвета Вера и Ника разошлись по своим кроватям. Несколько раз их руки переплетались, на коже выступала испарина, дыхание учащалось, но отдаться этому чувству было невозможно, да и не нужно. Так не следует дважды покорять одну и ту же вершину. — Знаешь, когда в вагоне выключили свет, мне показалось, что я одна за всё в ответе. — Ты поверила, что я сплю? — разбитая губа Зотовой приятно щекотала ключицу. — Зачем тогда попросила меня сбросить курево? — А я про тебя даже не подумала. Настолько привыкла всё делать вместе. Вера… Что снится детям?       Из ночи в ночь воспитательница отогревала в своей постели зарёванные детские клубочки. Ника видела много раз, сидя у костра, сомнамбулические руки, глаза, не видящие ничего, кроме обломков кошмара, пенку слюны, застывшую у заспанного рта. Нет, были и другие, особенно девочки, шедшие бодро, морозно вскидывая плечами, со слезами на искрящихся глазах, с улыбкой на заговорщицком лице. «Вера Андреевна, мне страшно, там выл кто-то за лесом, протяжно так, ууу!» Зотова вставала перед хулиганкой на колени, поднимала брови: «А покажешь где? Из какого ты отряда, где услышала?», и шла с девочкой до палатки, в которой пеленала её в спальник и со смехом клевала в растрёпанные волосы: «Хитрожопая». — Не знаю. Всё как всем: падения, лестницы, убийцы. Кому действительно снится — те обычно молчат. — Веришь в то, что сны сбываются? — Ника впервые видела Веру, перешедшую за грань иррациональности. — В сны верю, детям не верю. И вообще за тридцать лет в педагогике я уяснила одно: если под слоем выебонов, самозащиты и манипуляций ты видишь ребёнка как есть, голого, забитого и тощего — то тогда ты, наверное, чего-то стоишь как человек. Так что встретишь лунатика —смело дели сказанное на десять, только выбирай верно, где отсечь запятую, — и, подумав, добавила, — никогда не ругай детей за враньё. Ребёнок либо говорит, либо молчит, и если уж он закроется — то тогда правды не жди. — Повезло детям, которых ты вырастила, — Ника с нежностью перехватила руку, ласкающую ей рёбра. — Я без шуток так думаю. — Тебе, Машке, Зое. Остальных ты не знаешь. А других и не было, — Вера сглотнула, но тут же вернула голос. — Да и почему повезло, если спустя неделю у тебя растрескались руки от бесконечной стирки? Я не старалась найти тебе работу полегче. — Потому что именно тогда, с пылающими локтями, я чувствовала, что уже не маленькая. А маленькой быть страшно. — Вот поэтому дети и врут, — не открыв для себя ничего нового, Вера зевнула. Ей нравилось, что разговор не выходит за рамки. Что с Никой можно просто лежать, не думая ни о чём, и она будет принимать любой твой вздох за откровение, — Им не выжить, не прогнув реальность под свои фантазии.       С этой почти что девочкой девятнадцати лет, без роду и племени, без талантов, без какой-то особо броской красоты, каждая мелочь была отлаженым механизмом десятилетий. Когда Вера прикасалась к ней — острое лицо Ники заливалось румянцем, а губы лихорадочно краснели. Она умела принимать формы и температуры, разжигать радость, утишать боль, и при этом оставаться цельной. Особенно когда смеялась. Как тогда. — Знаю. Меня зовут Вера.

***

История, записанная со слов Веры Зотовой:       «Я не знаю, откуда началась моя первая истинная любовь. Наверное, она просто, без затей, кристаллизовалась из основной потребности выпавшего мне организма — обладать женщиной, и выбрала для этого совершенно случайный объект — одноклассницу, с которой мы не проронили и пары десятков фраз.       Её звали Даша. Впрочем, не важно. Имеет значение только то, что она была скроена абсолютно медленно, гармонично, не спеша. Она никогда не казалась выше своих одноклассников, не стыдилась груди, не припудривала лицо, не болтала без умолку, и за эту возможность быть рядом с ней сильнее и умней, в неё многие бывали влюблены. Именно что «бывали»: периодами, нападками, подшитыми юбками — а ведь ноги у неё действительно были хоть куда.       Пять утр в неделю я ходила за ними, наблюдая всегда ослепляющую меня смену гольфов, чулок, колготок и даже рейтуз, которые она одна могла надеть так, чтобы не выглядеть нелепо. Даша умела противостоять жизни вообще - от главной идеи до разрушительного быта, хотя и не знала об этом сама, предпочитая просто перешивать однотипную советскую одежду.       Бесконечно длинными уроками я пыталась угадать запах дашиного тела, и не угадывала, хотя она жила в бараке, без света, воды и удобств. Мне хотелось разгадать аромат трав, которые она заваривала, мыла, которое она покупала — но обоняние не давало и этого. — Зотова, не спи, — какое счастье, что она воображала меня спящей и не представляла, какая низость творилась в моей голове в те доли секунд, когда прядь её каштановых волос скользила по моему лицу.       После таких уроков я, как чумная, врывалась домой, бросала портфель, задёргивала шторы и вставала в полный рост перед зеркалом. Обводила пальцем узкие мордовские глаза, веснушки, крепкую шею, след от прививки, шрам под ключицей, скрепку, держащую в натяжении бинты на, как мне казалось, огромной для шестнадцати лет, груди. Первый год моей «влюблённости» был ознаменован идеей — я хочу во всём быть похожей на Дашу. Идеальный самообман, чтобы назвать отношения между девочками дружбой, восхищением, наставничеством — тем, что казалось понятным. Второй год — я хочу во всём от неё отличаться. Новое правило у меня выходило прекрасно.       И всё же два раза в жизни мы были с ней абсолютно близки, и оба этих раза были целиком и полностью завязаны на предательстве. Летом, уже не скажу какого года, разве что — десятого класса, Даша всерьёз полюбила — это значит со всеми разговорами о женитьбе, армии, родителях, заработках, о том, что от института отказываться, конечно же, не стоит, а жить поначалу можно и на даче — что для молодых полтора часа электричкой, тем более вместе? Только лишний повод поговорить… И тогда я не нашла ничего лучшего, чем сдать последним подонкам, обыкновенной шайке жуликов, желающим увиться за моей любовью, окно спальни, где жила Даша. И с тех пор мы начали ходить туда, как к святыне, и присягали скорее не лику, а облику — стройного, просвечивающего сквозь ночнушку тела, каждую ночь мелькавшему в проёме окна. Пацаны присвистывали: «Вот это задница», а я думала про себя: «Вот это бедность» и судорожно пыталась разглядеть хотя бы подобие комода или шкафа, но тщетно. Письменный стол, кровать, ширма — Даша делила жильё с матерью — вот и весь её скромный быт, тогда без электричек и дач в воркутинской глуши. Счастливое, нищее, неповторимое советское девичество.       Вид на ляжки лучше всего открывался из палисадника, на грудь и острые вздернутые лопатки — с яблони. Наши взгляды впервые столкнулись, когда «Зотова не спала», именно в кроне этого буйного дерева. Даша открыла форточку, чтобы вылить ведро грозовой воды, натёкшей с потолка. Парни, конечно, кинулись врассыпную, а я застыла — берегла от боли сломанную ногу, а душу — от чувства стыда. — Вера! Как ты ко мне теперь перелезешь? — так просто, без единой мысли, будто ничего в общем-то и не происходило, моя любовь заговорщицки блеснула на меня сощуренными серыми глазами. — А зачем? Я не… — Ты же не захотела войти через дверь. Поэтому либо пить чай, либо падать, — Даша по-деловому перекинулась через подоконник, оценивая прочность моей ветки. Недозрелые плоды покачивались от её пробы, которую через год в институте опытные педагоги назовут "сопроматом". — Тогда я попрошу чай прямо сюда, — меня пугала собственная смелость. Вот я и попала в ловушку властвования над одноклассницей, хотя не раз и не два осуждала за это мужчин. Но, всё как в веснушках, только в каплях дождя, вытянутое дашино лицо, по-лисьему суетливые руки, разворот всей её души ко мне, как бы говорили: «А давай! Вырывай у меня согласие». — Думаешь, не принесу? Мне же лучше, — эта девочка работала как отражатель. Я слышала в ней себя, улучшенную во сто крат. — Ясно всё с тобой, — мне пришлось максимально наиграно махнуть в её сторону кистью. — Шнурки в стакане. — Что? — Родители дома, говорю. — Странная ты, Вера. То молчишь, молчишь, а потом как выкинешь, — Даша скомкала воротник халата, видимо, смутившись моей непонятной шутки. — Тебе же нравится? — я придвинулась к ней по ветке, руками нащупывая равновесие. — Это как цирк, или зоопарк, или краеведческий музей…       Даша хмыкнула и развернулась на середине моей фразы, оставив меня в постыдном одиночестве, правда, не дольше, чем на пару минут, достаточных, чтобы вскипятить чайник и развести в кружке пару ложек «грузинского». — Вообще по кайфу, — она протянула мне кружку, наполненную месивом, скорее похожим на суп из бычков и опилок. Вкус обычного кипятка из её рук разбавлялся горечью золотого кольца на её пальце. Меня передёрнуло, но я не подала виду. Ночь пахла грозой, листьями, кислыми яблоками, табаком, распахнутыми окнами коммунальной квартиры… Впереди было второе, куда более мерзкое предательство».