Дневник Анны и Якова

ЯКОВ За окном, мягко покачиваясь, пробегали поля, деревеньки, леса. А перед глазами проносились лица… Много лиц. Милейший Антон Андреевич. Усы, кстати, не нарастил? Романтичный Петр Иванович, вездесущий Николай Васильевич, добрейший Александр Францевич, сдержанный Виктор Иванович, экзальтированная Мария Тимофеевна. Беспардонный Рябушинский, Князь — тех, кто умер, злом не поминают… Люди, характеры, истории. И все они менялись на фоне ее лица, ее невероятных глаз. На секунду показалось, что я, как блудный сын, возвращаюсь домой, в семью. Яков! К чему это! Нервы расшалились.... Поезд следовал в Затонск. Там - служба и задание, опасное и, надеюсь, последнее. АННА Звук капель медленно пробивал сознание. Пахнет сыростью, крысами и нечистотами. По узкому коридору подземелья двое с ружьями тащат третьего — оборванного, худого узника. Он разворачивается ко мне… Такие глаза ни с кем не спутаешь. Яков! В заросшем худом человеке с трудом можно узнать Штольмана. Но это ОН! Проснулась мгновенно. Засосало под сердцем, как будто открылась старая рана. Сколько лет он мне не снился? Года два? Три? ЯКОВ Полицейское управление изменилось и внутри, и снаружи. Другое здание. Чужие лица… Но из кабинета послышался узнаваемый голос полицмейстера… О чем сейчас глаголет трубный глас? О чем Вы, любезный Николай Васильевич, пальмы-то уже нет!.. Так! Лирика — побоку… Дверь открылась, и лицо господина Трегубова явило собой точную сцену из «Ревизора» в театре Корша.

АННА

Поначалу жить было трудно. Приходилось заставлять себя есть, спать. Выполнять требования маменьки и доктора. Кукольная жизнь. Возможно, в таком состоянии можно уйти из жизни и не заметить. Этого боялись домашние. Первые недели около меня постоянно, под любыми предлогами кто-то находился. Со стороны смешно. Они не знали, что была папка, за которой он должен прийти. И меня она держала. Рана на месте части его души медленно зарастала. Близкое окружение, кто знал, смотрели на меня сочувственно, как на больную. Спасибо Рябушинскому, про исчезновение Штольмана знало полгорода. И еще полгорода было осведомлено о нашей работе с ним, так что у меня был повод не выходить на улицу месяца четыре. Затем меня взял в свои руки Александр Франциевич. После двухчасового разговора с ним забрезжила надежда. Я проснулась. И поехала в столицу ИСКАТЬ. Первый год Петербург видел меня почти каждый месяц. Но это была стена, железная, каменная, многотонная. Ни весточки, ни намека. Полковника Варфоломеева видела один раз. А потом интриги во дворце сместили его с моего горизонта. В столице познакомилась с Натальей Павловной, баронессой фон Берг. Буквально столкнулась с ней в очередном присутственном месте. Деятельная женщина пыталась мне помочь. Хотя даже ее связи при дворе не помогли сдвинуться ни на шаг в поисках Якова. Она приняла в моей беде самое деятельное участие. Но через 8 месяцев поездок я сдалась. На семейном совете с подсказки баронессы было решено уехать из города, из империи подальше. Доктор списался со своими знакомыми в Париже, и я уверенно поступила на медицинские курсы. В Париже судьба вновь столкнула меня с Натальей Павловной. Эта женщина стала для меня ангелом-хранителем. Она сочувствовала мне, как мать, как близкая подруга. Дар мой исчез. Это обстоятельство приносило много боли. Как будто я лишилась руки, ноги, глаз… И не в духах дело. Я оглохла. Часть мира стала для меня недоступна в ощущениях. И теперь я смогла понять, как живут люди без дара. Стало ясно, почему Якова и окружающих gриводили в ступор мои откровения. Это действительно другая жизнь. И я ее не знала. Но осталось неизменным желание помочь, облегчить страдания. И курсы были, ох как нельзя кстати. Сны становились все туманнее и все реже приходили. Пока я не обнаружила, что не вижу их уже больше двух месяцев. Но ни на минуту, ни на секунду я не сомневалась, что Яков жив. И сейчас не сомневаюсь. ЯКОВ Затонск почти не изменился. Кое-что построено, кое-что развалилось. Старой гостиницы нет. Новая более комфортабельна, но не такая уютная. Пролетка довезла меня в монастырь на место преступления. Сие не меняется, и здесь убивают, грабят, насилуют. Хотя Николай Васильевич уверял, что они тут с Коробейниковым умирают со скуки. Верится с трудом. Судя по характеру ран на теле убитой, жестокость здесь не перевелась.Голос Антона Андреевича застал меня под кроватью, где я нашел револьвер —вещественное доказательство. Александр Францевич светился от радости встречи, а вот Коробейников холоден скуп на слова. Я надеюсь, невольное заточение он мне простил? Или есть что- то еще?.. АННА Мои пациенты не дают хандрить, скучать. В большинстве своем простые люди. Таких историй наслушаешься за день, похлеще газетенки Рябушинского будет. Александр Францевич привлекает меня к простым операциям. Хвалит, конечно. Но хочется большего умения, чем чистить и зашивать раны. Плохо, что обучение в Париже пришлось экстренно прервать. Антон Андреевич не оставлял и не оставляет меня в одиночестве. Верный друг! Надеется все, бедняга, что осчастливлю его кольцом на пальце. Замечательный мой человек! Для вас что угодно, только не это! День сегодня чудесный. И солнышко как-то по-особенному светит, и дышать легче. И краски ярче. Необычно. Вроде и сна жуткого не было. Тихо, спокойно. ЯКОВ Перерезанное горло служанки доктор ожидаемо квалифицировал как убийство. Но что необычно, на стене кровью просматривался рисунок петуха. Намек, подсказка или попытка запутать cследствие? Пятно крови на двери, возможно, пуля осталась в теле убийцы. Антон Андреевич возмужал, слегка поправился. Привычку закусывать на службе, очевидно, не оставил. Но в остальном — чужой, холодный, враждебный даже. Накинулся на меня из-за пятилетнего молчания, из-за Анны. Готов ли был я к такой встрече? Признаться, такой вариант я рассматривал. Сложно было бы представить, что пережив пять лет назад потерю друга, каковым я себя считал, они без объяснения причин поймут меня. А причины раскрывать я не готов, имею права ни сейчас, ни в будущем никому, кроме Анны. Видимо, ожидать теплый прием здесь мне не приходится. Возможно, это к лучшему. Где Анна? АННА. В амбулаторию пожаловал Николай Васильевич. Взъерошенный, перепуганный, с одышкой и бешеным сердечным ритмом. По первой испугалась, что сердечный приступ. Но это не приступ. Это Штольман! И он ЗДЕСЬ! Амбулатория закружилась и потемнела… А вам что, не сказали? Обгоняя неуемного Рябушинского, широким шагом Яков двигался по центру улицы. Вопросы журналиста потонули в в шуме городской суеты. Но с болью узнаваемый, хриплый голос, казалось, был набатом. "служил в разных городах... Больше..." С годами взлелеянная привычка сдерживать чувства, остановила у горла рвущиеся слезы. "Он! Все эти годы был. Где? "Но вопрос потонул в Ликующем: "Жив! Господи, жив!" Исполосованная потерей душа оживала . И вместе с тем исходила знакомой болью, с которой справляться удавалось с трудом. Боль терзала, как оттаивают замороженные руки от теплой воды. Дорогу домой не помнила, когда кидала вопрос манерной Лизе. Перед глазами не давала дышать фигура в пальто. Слезы рвали горло колючками счастья и разочарования. Сейчас, сейчас !... Ни весточки и, ни письма.... Даже сейчас ! Это неважно. ЖИВОЙ! Многолетняя пружина внутри мучительно раскручивалась, отпуская слезы и боль наружу. Тело не подчинялось. Меня трясло, как в лихорадке. Пять лет мне снились кровавые пятна на полу и его последний взгляд. И вот он здесь.Что еще нужно? ЯКОВ Убийство горничной обрастает фактами. Защелка в комнате, непостижимым образом, закрыта изнутри. Никто ничего не слышал, не знает, не видел. А графиня даже забыла, что просила встречи с приезжей дамой. На горизонте маячит воспитанник, господин Апраксин. Что за франт? Анна молчит. Письмо не передали? Встречаться не хочет? Забыла? Варианты могут быть любые. После получения задания долго приучал себя к тому, что шансов нет. Волей давил любые надежды на встречу. Между нами годы разлуки, внезапное исчезновение, служба, мое отчаянное положение. Но вдохнув воздух, когда-то ставшего родным, города в момент потерял собственные железные ограничения. Письмо полетело в дом Мироновых через полчаса, как чемодан очутился на полу гостиничного номера. И тем не менее - готов ко всему. АННА Глаза! Его глаза напротив. Ищущие, сумасшедшие. Кольцо теплых рук. Родные плечи. Бешеный стук сердца. Мы вместе! Снова вместе, в поцелуе. Его дыхание на губах: «Я был мертв. Сейчас снова чувствую, что живу. Больше нас ничто не разлучит". Мгновение - и его нет рядом. Напротив снова узник, заросший, в оковах. Скован цепями по рукам и ногам. «Что с тобой?!» Тело бьет ознобом и жаром одновременно. Это сон! Боже мой, это только сон! Был сон. А сейчас сквозь него, наяву — дух баронессы. Наталья Павловна! Вся в инее, со льдом в ладонях! "Холодно, мне так холодно!" Умоляющий взгляд. "Смерть неизбежна!" Нет! Не надо! Опять?! Не хочу видеть! Дух пришел. Значит, здесь ее уже нет! Душное забытье до утра. Удивлённый взгляд дежурного. На пороге знакомых полицейских дверей - " Все в доме баронессы"-закономерный ответ на моё появление. Прохожие шарахались от знакомого доктора в пролетке кричавшего вознице-" быстрей! "также, как отшатнулся постовой у знакомых дверей особняка Натальи Павловны Пустой зал приёмов. Бесконечные колонны. Лестница и ещё одна фигура в шинели не выдерживает моего напора. А за дверью все полицейской управление и ЕГО глаза. ЯКОВ Затонск верен себе. Там, где одно убийство, жди второго. На этот раз баронесса фон Берг, подруга императрицы. Тот же почерк, тот же петух кровью, та же форма раны и даже дверь закрыта изнутри. Пока Николай Васильевич вещает про долг чести - крики, возня около двери… Я вдруг вижу ЕЕ! Анна врывается в зал вихрем, расталкивая охрану, застывает, и никого вокруг. Мы здесь вдвоем. Время и жизнь на миг остановились. АННА Судьба, вероятно, издевается над нами. Голос мягко с хрипотцой звучит в памяти: «Чтобы нам встретиться, должен кто-то умереть, Анна Викторовна». Но надо все-таки спросить. Про Наталью Павловну, но нет сил сделать даже вдох. А он все такой же собранный.Твердый, холодный, как сталь. Но только его растерянный взгляд не может от меня оторваться. В них - вся моя жизнь. В них моя боль, в них мои надежды. Постарел. Морщины стали глубже. Но надо не боятся спросить: — Наталья Павловна убита?.. ЯКОВ Аня! Моя Аннушка! Похудевшая, синева под глазами. Холодны, замученный взгляд. В огромных глазах слезы. Видимо, баронесса много для нее значила. Узнаю и не узнаю. Взгляд мимо воли тянется к ее родному лицу. Только сердцебьется ровнее и успокаивается. И только сейчас начинаю с ужасом понимать, что безмерно тоскую за бездонными и чужими глазами. И что данное себе слово я не сдержу потому что она здесь и Ее боль снова стала моей болью. АННА Последняя надежда ушла. Баронесса мертва! Невозможно поверить в такое, невозможно допустить! Меня повела служанка. Белая рубашка. Окровавленная шея. Там наверху стояла молча. А я с ужасом читала вырезанные невидимым ножом буквы. "не убивал". И пульсирующая венами мысль. "Кто? Кто не убивал?"Крик разошёлся эхом в старой комнате. Белая фигура исчезла. Зато пришёл кто- то другой. Горло перехватило удушьем. Мир померк. Яков. Я пошёл за ней. Без плана, без надежды. Просто не мог иначе. Невозможно упустить шанс. Только сейчас. Увидеть. Хотя бы прикоснуться. Услышать. А там - будь что будет. Заброшенное здание. Паутина на лестнице. Её голос. Почти крик. Господи! Что с ней? Даже не заметил, как взлетел на верх и.. Она упала на мои руки. АННУШКА! … Опять обморок. Из него выходит с трудом. Она в моих руках. Она! Не в горячечных видениях. В туманной угасающей памяти. Она! Живая! За пять лет я смог свободно вздохнуть. Схватившись за меня как за соломинку, она замирает в изумлении. Напротив меня взгляд из прошлого. Напротив счастье узнавания, вздох облегчения и радости. «Это ты?! Это не сон!» Не сон, родная, я бы никогда… Анна … "я бы никогда не покинул тебя!" В глазах отголоски пламени нашей ночи плескались, жгли. Отчаянный, просящий взгляд. И закономерный вопрос: «Что случилось? Почему не давал о себе знать?» Глаза захлопнулись, стали жестче. «Я не мог этого сделать!» не понимаю. Что, связан по рукам и ногам? Как во сне? Слезы взяли за горло — опять секреты, опять стены. За пять лет. Ни разу. Ни одной весточки! Господи! И он решил, что я смогла бы любить кого-то ещё? КАК? В Париже? Не важн, где?! За что ты так? ЯКОВ Не все потеряно. Её слезы душили и не давали мне говорить. Да, и утешить можно только одним – признаниями. Но как объяснить все? полупризнания невозможны. После стольких лет разлуки, ей нужна полная правда. Сейчас? Как? Как же ей сказать? Слова жгли грудь, рвались из горла, обжигали губы. Но представив свою исповедь, я понял, что не могу. Не имею права. Невыносимо. Я НЕ МОГУ. Ни звука, ни слова. Сейчас - нет. Но Она ВИДИТ! А ведь из донесений было понятно, что потеряла дар. Значит, я обязан быть рядом. Хотя бы это не напрасно. И очень важно, что я буду рядом. АННА Зачем тебе сейчас так нужны мои видения? Зачем? Важнее, чем я? Чем наша любовь? Нет! Как объяснить ему, что так я не смогу? Яков Анна как-то сразу стала отчужденной, собранной. Все только по делу. До управления ехали в молчании. Мимолетная связь наша рвалась ощутимо, возвращая старую боль в груди. Непереносимо хотелось обнять и не дать вздохнуть от поцелуев. Если бы не пять лет... Если бы не опасность… Если бы не ее Дар! Если бы не..... Анна. На подворье полицейского управления нас ждал Антон Андреевич. Расследование застряло на Апраксине, воспитаннике графини. Не похоже, что он причастен к убийству баронессы. Алиби есть, пусть и шаткое.В полицейском участке трое свидетелей доказали его невиновность. Он стрелялся. В ночь убийства. Только графиня последняя видела Наталью Павловну. И с неё надо начинать. Мои предположения поддержал Антон Андреевич. Штольман предложил тайно ехать в дом Елисеевой. Он говорил, но Его глаза не отрывались от моих и, как будто, продолжали прерванный на арене, разговор. Рвущий на куски разговор. Но.... Сейчас главное - найти убийцу Натальи Павловну! И я готова потерпеть. Яков. Узнаю прежнюю Анну. Деятельную, бескомпромиссную, решительную. Она снова в деле, вновь - задача. Но, глядя в глаза- "Я — с вами!"она, будто чувствуя мои мысли, нет-нет да отводит взгляд. А я не могу не смотреть, не могу забыть другое. "Это ты?это не сон? " почти стон с ранящей и такой щемящей надеждой. Расследование завертелось. Начало жить своей жизнью. Как будто чего-то не хватало. И я рад этому. Даже Коробейников не мешает этой радости. Эх,Антон Андреевич, если бы вы знали, что ваши попытки унизить меня перед Анной Викторовной только веселят! А субординация мне никогда не мешала работать. В доме Елисеевой Анна нашла документы, проливающие свет на пикантное прошлое графини. Апраксин — внебрачный сын! Анна. Вот о чем говорила Наталья Павловна! О сыне баронессы хотела хлопотать. Возможно, из-за этой тайны ... Моя дорогая Наталья Павловна.... Нет. Сейчас не время для слез. Но, господа! Странное ощущение. В этом доме нет ни одной картины или портрета. Как будто хозяева чего-то стыдились и, возможно, скрывали. Яков. С помощью видений Анна выявила лед, как необычное орудие убийства. Её горячность умиляла. Врываясь в кабинет доктора сообщить про свое открытие, напомнила брошенную в нетерпении , сумочку на столе, просто отпитый из моего стакана чай.... когда-то. Чуть не улыбнулся. Она все такая же! Завтра погребение горничной, и сын соединится с матерью. Документы уже в управлении. Осталось только найти убийцу. Если догадки верны, у катафалка он себя проявит. АННА. До отпевания на площади тревога не оставляла ни на минуту. Едва понятное ощущение неправильности, незаконченности. Вскрик Апраксина «Аглая, это! Служанка!», на площади смятение и замешательство. Холодное дуло револьвера у виска. Близко и не страшно. Блефует. Яков. Признаться, Анна в руках преступников на секунды остановила сердце. Я готов был оберегать её от другой угрозы. Но Анна есть Анна. Ни соринки страха в лице. А у меня холодеют руки. Зверь внутри готов разодрать бугая Матвея в один прыжок. Аннушка! Да что же это такое!? Анна. Цокот копыт. Напряженное лицо Аглаи. Жадная, корыстная женщина. Зачем?! Чем виновата Наталья Павловна? Движение остановилось. В страхе Аглая вылетела из кареты, бросилась в лес за приказчиком. Невдалеке два выстрела. Не успела. На поляне два трупа. Неожиданно стало холодно. Голос тяжелый, с металлическим привкусом, связал меня, как когда-то у сатанистов. Он убил всех? Голос давил, сковывал. Не давал шевелиться: «Значит твой дар вернулся… Спи!» Он приказал все забыть. Не успела ничего подумать, на голову навалилась тяжесть и… темнота. Яков. Привычный страх за нее усилился каким-то новым чувством холодной опасности. Пожалуй, так я скоро мистиком стану. Брошенная карета на дороге. Пусто. Лес редкий. Найти не составило труда. Она стояла в неестественной позе, далеко выгнувшись назад. Очнулась не сразу. Обморок? Но к чему такая поза и почему глаза стеклянные? Это то, что я предполагал? Гипноз? Значит, город уже не безопасен для нее. Анна. Опустошенность не отпускает. Усталость и опустошенность. И дело не только в Якове. Что-то произошло в лесу! Мысли мешают сосредоточиться. Его лицо рядом.-" Это я вас должен благодарить. Без вас ничего бы не было". Улица вдруг становиться тесной и опустевшей. Яков Платонович, что вы со мной делаете?! И я действительно страшно устала от ваших секретов. Всего два дня, а сердце уже болит так, как давно не болело. Яков. Она рядом и она ждёт. Ждёт таких простых слов и, знаю, нам сразу станет легче. Знаю. Но сказать не могу. Я так долго ждал встречи. Так много думал, как объяснить моё положение. Но на самом деле.... Сейчас надо сказать самое трудное. И я говорю. Ради неё. Говорю, что не могу сказать ей тех слов, которых она ждет. Ради неё. Ради честности. Ради её безопасности. И вижу холодные, чужие глаза. Это можно пережить, пусть и невыносимо. Было и страшнее. Любовь ломает на мучительный соблазн рассказать все. Ради нее не поддаюсь. Иначе потеряю навсегда. Сейчас важно чтобы она жила! И я мог её защитить, а потом будь что будет! Все повторяется, дьявол возьми! Опять - дежавю! Анна ,,.... Против совести и чести"" Что это значит? Все осталось позади? Всё? Зачем он приехал?!Зачем? Чтобы сказать мне это после пяти лет разлуки? Пять лет ожидания. Пять лет надежды мучительной и жестокой. Как мне защититься от этих слов? Чем закрыть себя, свою любовь? осталось только, как говорила мама, держать лицо. Улыбка раздирает душу. Наклеенная маска. Не хочу его видеть. Больше не хочу! Яков. Голос врывается ледяным ветром - "Не будем бередить раны. Всё осталось в прошлом." Улыбается. Холодно, стеклянно, по светски. Не умела она так. Научилась. Боже что с нами сделали пять лет! Что я с ней сделал! В груди огнем растекается боль. Кашель душит, но это не имеет значения. Лёд между нами. Она уходит, и я понимаю, что разрушил себя и её. И собирать теперь придётся долго. Мерзкое ощущение ошибки придавило камнем. Прости меня, родная!