Дневник Анны и Якова

Доктор Милц. Посыльный поднял меня с постели в четвёртом часу утра. Как сказал мальчик, некоему господину из благородных стало дурно. Видимо, настолько дурно, что врач понадобился ночью. Но я не ожидал того, что увижу. Белый, как простыня, Яков Платонович, а с ним в комнате — горничная с хозяином гостиницы. Он был в сознании, но горничная говорит, что давеча стонал. Громко стонал. Посему и врача-то позвали. «Ну-с голубчик, что у нас? Боли за грудиной, трудности с дыханием, головная боль, слабость. Острый сердечный приступ! Яков Платонович, поберечь бы себя надо! Я понимаю, что не любите лежать, но постельный режим на три дня. После нервного потрясения так и до инфаркта недалеко. Не хочу тревожить Вашу личную жизнь, но прошу учесть, что знаю Вас много лет как, безусловно, порядочного и честного человека. А трудности бывают у всех. Как и скелеты в шкафу. И глубоко уверен, что если Вы так поступили, то, видимо, на это были свои веские причины, кои я обсуждать не хочу и не имею права. Уверяю Вас, все перемелется. Со временем проблемы разрешатся. Как у Вас, так и у Анны Викторовны. Это я Вам, как врач, говорю.» Яков. Крупная фигура Александра Францевича прятала меня от яркого света и, казалось, надо мной склонилась гора. Густой бас еще проговаривал слова утешения, а мерзкая, остро пахнущая жидкость обожгла пищевод. Тем не менее действительно дышать стало легче. Помню, как добрался до квартиры, как открыл дверь, но дальнейшее утонуло отрывками в острой выматывающей боли. За тёплые слова Александру Францевичу благодарен. Он — истинный врач. Но, не откажет ли он мне в еще в одной услуге — присутствовать на дуэли. А, возможно, и стать моим секундантом по совмещению. Понимаю, что ему такое предложение глубоко претит, но выхода у меня нет. Только он, как по-дружески близкий человек, сможет выполнить мою деликатную просьбу. Доктор, замолчал и пронзительно посмотрел на меня. Затем вздохнул и, как будто о чем-то сожалея, вставая, ударил себя по колену. Тем не менее, тщательно закрывая саквояж, в своей сдержанной манере произнес: -Выздоравливайте, голубчик. Принимайте лекарство, и через два дня жду Вас у себя. Честь имею. Он надеется, что я передумаю? Никакие лекарства не снимут боль при упоминании Анны Викторовны. Доверчивость, с которой она простила мое долгое отсутствие и молчание, вскружила голову. На что я мог надеется, предлагая ей неопределенное будущее? Выдержка предала меня, и я поторопился давать обещания. «Если разумом управляют чувства, то или сходишь с ума, или становишься зверем, или предателем», — говорил наш преподаватель словесности. Сложно спорить, но соглашусь в одном — любовь иногда затмевает разум. Можно говорить что угодно, как сейчас принято, судьба, звезды… Я знаю одно — это только моя вина и моя ошибка. И за боль и страдания Ани отвечать мне. И рана внутри не затягивается. Возможно, дуэль облегчит страдания, но негоже за ней прятаться. Готов принять любую пулю, только бы Анне стало легче. Ведь совесть ничем не залечишь. Глаза ее ничем не закроешь. Ничем! И жизнь без Ани теперь для меня — ад. В тюрьме сдаться смерти не давала надежда на встречу. Сейчас надежды нет и смерть впервые для меня кажется призрачным избавлением от ее и моей собственной боли. Впервые малодушие берет надо мной верх. Всё перемелется со временем, так сказал Александр Францевич. Возможно. Но мука-то какая будет? Да и время уходит, как и силы привести все мысли в порядок. Каждая из них связана с госпожой Мироновой. Половины меня нет без неё. Я живу, но не живой. Коробейников. Господина судебного следователя в управлении уже как два дня не видно. Стыдно, наверное, людям в глаза смотреть. Quis enim loqui, non contenderunt. «Кто не говорит, тот не ссорится». А мне бы с ним вообще не встречаться. Как он мог так обмануть Анну Викторовну? А я его предупреждал! Еще весной. Чтобы оставил ее в покое и не портил ей жизнь. Если бы не Клюев, сам бы на дуэль вызвал. Ей Богу! Трегубов. Откуда взялся это доктор Ланге? Как черт из табакерки выскочил. Вывел мне из строя лучшую команду сыщиков в губернии. Конечно, не скрою, Яков Платонович нас удивил,. Ох удивил! Но пять лет его где-то мотало же? Пять лет — долгий срок. Так и жену заработать можно. И, главное, дуэль на мою голову я уже заработал. Выяснить надо где, когда, кто секунданты. А у них, я думаю, склеится, слепится. Не в первый раз ссорятся. Чувства у них. Хотя. Жена, все же… Да! Как же это так…? Мария Тимофеевна. Она никому не открывает. За дверью тихо, как в могиле. Девочка моя! Ну, нельзя же так. Ты себя убиваешь и меня тоже .И зачем только я позволила ваши встречи?! Говорило мое сердце — нельзя. Вот такие мужчины! Они все такие! Его надо было давно забыть. Я знаю, что тебе больно. Знаю, КАК тебе больно! Ну что же делать с женским сердцем, когда оно так хочет любить? Анна. Слез не было. Зато плакала маленькая девочка, когда-то рисовавшая сердечки на морозном окне и гадавшая на святках. На летней улице увидела Его и поверила умным, серым глазам. Он стал Единственным и навсегда. Она плакала, а мне нечем было её утешить. Внутри не находилось ничего. Внутри было пусто. А она, по-детски размазывая слезы по лицу, все спрашивала меня: за что? Почему? Зачем? Не было слов. Не было слез, не было сил, и ответов тоже не было. Только боль. Её вопросы иглами безжалостно терзали тело, и я боялась пошевелиться, чтобы не сделать ещё больней. Невозможно остановить память. «Женат» накрывало волной и смывало ощущения его слов, губ, прикосновений. Поцелуй на пыльном ринге, алый цветок с клумбы, «люблю Вас» ровным почерком, жар внутри и морозную ночь, розу в бокале, безумно счастливые глаза, нежные, сильные руки и… Невозможно остановить память, забыть невозможно. И с каждым новым вздохом начиналось все сначала. Снова и снова! Лучше бы он меня просто убил! Где-то там шумела улица, кто-то стучал в дверь, наверно, было жарко или холодно, ночь или день, а мне было все равно, потому что плакала маленькая девочка, и нечем было её утешить. Я знала, кто мог бы ей помочь, но он не приходил, он не мог прийти. Он был далеко. И я постепенно погружалась в холодный, безразличный туман. Он немного снимал боль в груди и в теле. Память переставала безжалостно терзать меня. Кто-то стучал опять, и родной, такой нужный голос просил открыть. Папа! Он обнял маленькую девочку, поцеловал. Погладил по голове. От него пахло детством. И, как раньше, я уткнулась ему в грудь и расплакалась! Он все поймёт. Он всегда меня понимал. Яков. Доктор нашёл моё состояние удовлетворительным. Я повторил свою просьбу. Но он предложил серьезно подумать о возможности отказа от дуэли и разрешил приступить к работе. Я шёл знакомыми улицами, но в чужом городе. Без неё все было чужим, ненужным. Все резало, кромсало душу. Острое недовольство в департаменте провалом операции в поимке Крутина и безнадежное состояние больной в лечебнице доктора Ланге, казались естественным дополнением к разладу внутри. И вопреки себе я переставал сопротивляться глухой темноте, что закрывала день. Но пытка только начиналась. Ее измученные глаза разрывали рану и вопросом преследовали везде. Тень покойного Митрофанова дышала мне в спину. Да! Мне есть что скрывать и в чем повиниться! И вновь дышать было нечем. Никакие капли доктора не помогут. Поздно. Не имеет смысла. Смысл жизни мне напомнил Коробейников, с грохотом воздвигнув папку с очередным делом на мой стол. Ого, как хорош! А Антон Андреевич неплохо может выражать свое презрение на грани хамства! Впрочем, спасибо, он дал мне работу для ума. А с этим господином мы всегда ладили. А вот с Коробейниковым ладить будет трудно. Молодой человек видеть меня не хочет. Может, ещё рискнет на дуэль вызвать? Он волен высказаться. Отзываться на грубость нет смысла. Появятся силы, потом объясню что к чему. Но что отвечать-то? Я заслужил! Анна. Господин Скрябин, грохнув дверью, бесцеремонно ворвался в комнату. Без предисловий объявил меня пошлой девицей, играющей в романтические страдания и «бедную Лизу». Орал, что я ни на что не гожусь, кроме как быть приложением к мужу и детям. И я не врач совсем, поскольку в больнице ждут пациенты, а мне все равно. И если надоела жизнь, можно пустить себе пулю в рот. Опять грохнул дверью и ушёл. Мне стало страшно. Страшно, что он прав. Я не врач. Я — пошлое создание. И действительно ни на что не гожусь. И, если буду так продолжать, могу действительно закончить в прозекторской на столе доктора Милца. Из зеркала на меня смотрела жуткая, опухшая, взлохмаченная девица с потухшими глазами и серым лицом. Это не Анна Миронова! Не медиум, не уважаемый всеми доктор. С уважением теперь будет сложно, и жить теперь надо постараться. И доказывать всем и себе все заново. Злость на себя, на Штольмана, подняла меня. Вот и докажу! Яков. Не так мешала открытая ненависть Коробейникова, как невозможность охватить сразу картину преступления. Раньше это удавалось легко. Теперь же странная пелена на глазах и ее взгляд не давали сосредоточиться. Но забыть ее глаза значило просто умереть. С трудом вчитываясь в строчки, стал понимать, что предсмертное письмо утопленника из папки написал бы сам, если бы не был Штольманом, уважающим себя сыщиком со стажем и опытом. Видимо, все придётся начинать заново, если немедленно не прекратить уныние и безнадежность. Если не перестать бередить раны. Если не контролировать чувства. Чтобы ни происходило, опасность для всех нас никуда не ушла. И особенно для госпожи Мироновой. А мои внутренние терзания никому не интересны. Работа ждёт, даже если вокруг все рушиться. А со всем остальным постепенно сам разберусь. Все что мне осталось — охранять ее незримо и безмолвно. Если только пуля не заберет меня отсюда. Анна. Доказывать никому ничего не пришлось. Легко и естественно я ассистировала доктору Скрябину. Больной остался жив. Исчезли страхи косых взглядов и пересудов. Все было, как всегда. Потребность в моих знаниях и навыках оживило самоуважение. Операция приглушила боль, отвлекла от невыносимых мыслей. Забыть, все забыть! И, запретив себе чувства, отдаться работе. Иван Евгеньевич преподал мне урок. Хороший он врач, если сумел поднять меня с постели и вытряхнуть из тоски. А такой ли он сатрап, как казалось? Яков. Факт самоубийства господина Фирсанова год назад не убедил его сестру, влиятельную при дворе графиню Горину. В протоколе осмотра годовой давности значилось, что покойный найден в реке без обручального кольца. Что и заставило сестру сомневаться в работе сыщиков, даже если жена опознала мужа. И мадам, оскорбленная небрежностью следователя, угрожая подать на имя Высочайшей особы жалобу, заставила Николая Васильевича пересмотреть дело брата. Эксгумацию провели, и графиня оказалась права. В могиле лежал не утопленник Фирсанов, а неизвестный с искусственным глазом. Стало быть, надо искать труп, сбежавший, живой, и разбираться с трупом неживым, но без глаза. Веселая история. Работа притупила боль. Облегчение добавило согласие доктора Милца присутствовать на дуэли. Что, как я понял, далось ему нелегко. Рядом с разрытой могилой он объяснил, что категорически не согласен, если в такую могилу лягу я. Анна. Господи! Опять! Опять дух. А могу ли я просто их не видеть? Пусть они все оставят меня в покое! Странный мужчина с повязкой на один глаз и в свободной рубахе, измазанной красками, посреди приемной не двигаясь, смотрел на меня, Художник?! Без глаза? Что он от меня хочет?! Фраза вырвалась и прозвучала слишком громко. И Иван Евгеньевич решил, что меня с нервами не в порядке. Еще один материалист. Ну что же, я привыкла. Господину Штольману понадобился целый год, что бы … Яков…! Опять Яков! Господи, когда же это закончиться?! Яков. Необходимость ехать в Петербург к господину Глюку, немного отвлекла от ее невидимого присутствия. Чувства теперь были очень глубоко, но без них утекла и жизнь. Легко дышать, но тихо, как в могиле. Мне повезло: мастер по глазным протезам нашел имена заказчиков Затонска. Первый — генерал Шувалов, второй — Юрьев. Первый известен, второй — нет. Благодаря отсрочке, любезно предоставленной господином Клюевым, я составил завещание и успел повидаться с Володей. Честное открытое личико, такие же, как у матери, живые глаза. Но очень грустные. Смышленый мальчуган мне симпатичен. Год назад после освобождения я определил Володю в самое лучшее в Петербурге заведение для мальчиков. Пансион на хорошем счету. И сам он здесь тоже в первых ходит. Скучно? Ну что же, десятилетний мальчишка быстро схватывает науку. Одно плохо — останется сиротой. Мать в психлечебнице. Опекун может больше не приехать. Но он-то об этом не догадывается. Надо только, чтобы он знал: мама любит его и я, возможно, еще вернусь. Пусть ему от этого станет легче. Анна. Я больше не желаю ни думать о нем, ни хоть что-нибудь чувствовать! Приемные часы промчались быстро. Я заставила себя отдаться больным. Под конец дежурства привезли мальчика с картечью в груди. И ничто не помешало мне провести операцию ни сложность, ни стоны ребенка. Внутри было тихо и мертво. Стало быть, так и надо. Иван Евгеньевич похвалил меня на грани флирта. Я поняла, что любое ухаживание сейчас для меня сродни пытки. Яков. По приезду в Затонск, не заходя в управление, отправился в кабак. Рестораны сейчас не привлекали. Пересуды, сплетни, косые взгляды. Мне хватало Коробейникова. А каково сейчас Анне? Стоило только произнести ее имя как боль, слегка утихшая на время, вернулась. В груди жгло. С совестью справиться сложно. Родные глаза в который раз обвиняли, мучили, не отпускали, разрушая и оставляя внутри прожорливую пустоту. Временами хотелось кричать, и тогда боль поднималась к горлу. Первая стопка ослабила пытку, но успокоения не принесла. Надеясь приговорить, ну пусть полграфина, занятый внутренними переживаниями, не заметил как у стола вырос господин, очень живо смахивающий на фискала. Этого мне еще не хватало! Невнимательность непростительна для сыщика. Настойчиво испросив разрешения, к столу подсели двое: семинарист и эта нахально улыбчивая личность. Что ему от меня нужно? От студента я услышал рассказ, напоминавший историю нашего лжеутопленника Фирсанова .Осуждая невозможность разводов, он клялся, что видел живым человека убежавшего от супруги и знает, где тот обретается. Можно конечно допустить, что мужчина добровольно обрек себя на скитания, освободив место мужа любовнику. Но ведь дело-то подсудное! Соглядатай охранки очень внимательно его слушал. Особенно внимательно в местах критики российского государства. Теперь стал ясен тайный смысл навязчивого знакомства. Решил заручиться моей помощью задержать подозреваемого? Ах ты ж! Ну что ж благодарствую. Как раз такой свидетель мне и нужен. Анна. Про духов хотелось забыть. Они напоминали… Они были мучительным продолжением прошлой жизни…… Но этот, одноглазый, был настойчив и любопытен. Бывают ли одноглазый художники? Дядюшка ответил обстоятельно и даже провел эксперимент, этим немного развеяв меня. В результате долгих поисков с привлечением Антона Андреевича мы нашли художника с псевдонимом Юрьев. И жил он, как ни странно, рядом с Затонском. Окрыленные быстрым успехом, очень быстро мы стояли под дверью знаменитого художника Соломина. Яков. Через два часа в управлении появился наш оживший труп — обмотанный в тряпки мужик, опустившийся и заросший. Он все отрицал, не помнил ничего и просил его отпустить. Но горячий юноша из кабака признал, а изъяснение нищего выдавало происхождение. В этом-то я не сомневался. Как же кроваво ему натирали цепи брака, если понадобилась нелепая и несуразная инсценировка, что бы освободить жену от себя! В первые минуты княгиня узнала странника как брата, а потом по какой-то причине засомневалась. Отпираться не имело смысла, поскольку его отлично узнала бывшая жена. Беременная женщина пусть не умышленно, оказалась двоеженицей. Брак будет признан незаконным, и расторгнут. Надеясь спасти жену от позора, неудачливый отшельник пытался застрелиться, ловко выхватив оружие у городового. Пистолет дал осечку. В отчаянии страдалец упал на колени перед испуганной женой. Им грозит церковный суд и суд присяжных. Все. «Прости, что не умер» отчаянно кричал неудачник. «Прости, что не умер» вдруг эхом прозвенело в голове. Однако! Нужно взять себя в руки. Еще неделю назад закрытое дело, да еще в два дня, дало бы чувство удовлетворения хорошо выполненной работой. Но эта история вызвала мучительно острый укол. Остатки чести не давали передохнуть. Я смотрел на рыдающего мужа, обнимающую его сестру, плачущую жену и понимал, что в любом случае попросив руку Анны, я совершил бы преступление. Надо закрыть все долги, чтобы не сойти с ума. Анна. Что хозяин дома самозванец, обозначилось сразу, как только в комнату вошел яркий брюнет с живыми глазами. Повязки нет. Но наш художник без сомнения был одноглазым и труп его спокойно почивает в прозекторской! Из-за увечья его картины имеют специфическую перспективу и от этого достаточно дороги. Хозяйка дома доверительно рассказывала о своей жизни пока дядюшка развлекал ее мужа. Женщина с грустными светлыми глазами пожаловалась, что муж разительно переменился дня свадьбы. Другой человек. Действительно другой если в комнате появился одноглазый дух. А вот такое раздвоение точно говорит о брате. И, скорей всего, о брате-близнеце. Неугомонный мой художник провел в мастерскую. Ближе к окну я рассмотрела автопортрет с повязкой на правый глаз. Все! Можно выводить самозванца на чистую воду. Это несложно, стоит лишь спросить: умеет ли он рисовать? И показать жене картину. Разоблачение стерло с лица приторную улыбку. Лжехудожник яростно набросился на дядюшку. Но мой Петр Иванович вывернулся и припечатал убийцу так, что ничего не успев понять, мужчина лежал на полу. Мы выдохнули, выпили шампанского, бутылка которого пару минут назад чуть не отправилась в голову нападавшего, и отправили задержанного в полицию. А одноглазого мастера перезахоронили. С несчастной вдовой я стояла у могилы, и она не могла успокоиться. Любила одного, а жила с другим. Чудовищный обман! Ее мучила собственная слепота. Поверила, что её любимый мог так измениться! Я оставила ее поговорить с дорогим человеком. Отчаянно заныло сердце. Она раскаивается. А я смогу поверить, что Яков —не подлец? Яков Пролетка подвезла нас с Александром Францевичем к месту дуэли. После тяжелой бессонной ночи холодное утро бодрило. Петр Иванович, как принято, предложил мир. Я следил за Клюевым. Что меня удовлетворило, так то, что он был настроен решительно. Глядя на ледяное лицо соперника, я отчетливо понимал, что если в дуэли с Разумовским я защищал честь Анны от князя, то эта дуэль защищает ее честь от меня. Как такое могло произойти? И как Анне избежать опасности, если Клюев, все же окажется Крутиным? Вопросы жалящим роем кружили внутри, когда Доктор вдруг напомнил о переполненной прозекторской, вызвав невольную улыбку. Спасибо за шутку Александр Францевич, но она не поможет. Вы же прекрасно понимаете, что дуэль неотвратима и необходима лично мне. И через секунду мне уже все было безразлично. Хотелось скорей закончить эту процедуру и обрести, в конечном итоге, покой. Я считал шаги. Неважно, какой конец меня ждёт. Ранение, смерть — все едино. Любой, надеюсь, заставит успокоить рану внутри. Любой, надеюсь, поможет посмотреть ей в глаза. Любой. Что он будет означать для нее? Хотя вряд ли мне станет легче. Отсчитав положенные пятнадцать шагов, мы развернулись. На меня смотрел бесчувственный зрачок дуэльного пистолета. Если Клюев действительно Крутин, есть шанс убить его. А если нет? Кто защитит Анну? Пётр Иванович дал команду. Выстрел ожег правый бок. Успел подумать, что Клюев все-таки целился не в сердце и провалился во мрак.