Первокурсница

Все годы искал себе ещё одну Свету. Девять лет уже прошло и все никак.

В нашей стране не бывает незаменимых людей, что же она, одна такая?! Эгоистичная, строптивая и взбалмошная первокурсница, ставящая свои чувства выше общественных интересов. Спустя несколько лет понял, что эта самая первокурсница действительно незаменимая.

На самом деле мне нравилась только ты, мой идеал и моё мерило. Во всех моих женщинах были твои черты, и это с ними меня мирило.

Одна курноса, другая с родинкой на спине, третья умеет всё принимать как данность. Одна не чает души в себе, другая — во мне (вместе больше не попадалось).

Одна, как ты, со лба отдувает прядь, другая вечно ключи теряет, а что я ни разу не мог в одно всё это собрать — так Бог ошибок не повторяет.

В тридцать пятом году женился на Елене. Она всегда была рядом и никогда не претендовала на вселенскую любовь. Аккуратно «зашивала» разодранное сердце и не задавала лишних вопросов. А ещё она была сестрой его боевого товарища. А ещё у неё была такая же родинка на плече, как у Светы. Да и в темноте она была на неё похожа, как бы пошло и грубо это не звучало. Лена была хорошая. Но не настолько как. Это была девушка суетливая, бледная, очень хорошенькая, воздушная, вся в светлых кудряшках, с видом избалованного котенка. Глаза серые, холодные какие-то, мутные. Маленький нос с горбинкой и тонкие губы, которые она все время поджимала. Рокотова (теперь Рокотова) закончила медицинское училище и работала в городской больнице медсестрой. Кроткая, учтивая, спокойная, идущая на компромиссы... Этим, она, конечно, значительно отличалась от его первокурсницы, с морскими глазами и зрачками-волнорезами. Елагина другая — страстная, эмоциональная, темпераментная. Девушка-ртуть. Горела жаждой действовать. И Ване жутко не хватает этого. Не хватает искренних чувств. Не хватает коньяка ее кудрей, разлитого утром по подушке. Ее тихих-тихих вздохов при поцелуе, гулом стоящих у него в ушах несколько дней после. Не хватает Светки. Жена касается губами его лба, а он морщится, недовольно бурча «Не надо так, мне не нравится». Не нравится потому, что та самая первокурсница поцеловала его так на прощанье. И ушла навсегда, оставив после себя лишь серебряное кольцо на тумбочке в прихожей. И ошмётки сердца где-то под рёбрами.

Серебрянное колечко он до сих пор хранит в своём портсигаре.

Пытался вычеркнуть из своей жизни — не вышло. Срослась с ним так, что не оторвёшь уже, как ни старайся. Елагина, наверное, давно уже и не Елагина. Вышла замуж, детей нарожала и живет счастливой семейной жизнью. Она говорила ему, что хочет сына назвать в честь отца — Петром. Ревность жгучей патокой течёт по аорте. Сдавливает лёгкие и ломает ребра. Он не готов делить «свою» любимую с кем-то другим, даже в собственных фантазиях. Больно думать о том, что «его» Светку холодными ночами греет, прижимает к себе и любит кто-то другой. Не Рокотов, а другой мужчина делает ее счастливой, слушает, как прошёл ее день и гладит по волосам. Может забыть когда день рождения у его жены, но зато помнит холодные руки Светки на своих плечах. И свои руки на ее обнаженных тоже помнит. Не помнит когда у них с Леной день свадьбы, зато никогда не забудет тот день, когда Света впервые ответила ему взаимностью. Пятнадцатое июля тысяча девятьсот двадцать девятого года. Воскресенье. Помнит ее жемчужное разлетающееся платье в тот вечер. Помнит своё «я тебя люблю тебя» не к месту. Ее удивлённые глаза, пунцовые щеки, и такое робкое: «я, кажется, тоже». Помнит, как убрал с ее лица шоколадную кудряшку и аккуратно поцеловал. Не ожидал, что в ответ она прижмётся к нему и тоже поцелует, но быстро и страстно. Сейчас без неё он слово в эвтаназии. Без неё до ужаса холодно – зубы стучат, сводит скулы. С каждым днём Ваня все сильнее хочет просыпаться не с Леной, а со Светкой под одеялом, хочет чтоб она встречала его с работы, хочет целоваться, пока не станет умотанным. Хочет вернуть в свою жизнь ту ласку и заботу. Рокотов искренне пытается полюбить жену так же, как любил любит Свету. Не может, не получается. Злится, психует, ненавидит себя. Лена и сама чувствует гуляющий между ними сквозняк. Списывает это на пережитую мужем гражданскую войну и тяжёлую службу. — Ванюша, — опутывает руками его шею, как щупальцами, когда он приходит с работы вечером, — Я так соскучилась! — Я тоже, — пугается своего сиплого голоса. Неискренняя уставшая улыбка. Традиционный поцелуй в щеку. — Ты голодный? — с блаженной улыбкой смотрит, как он снимает с себя шинель. — Нет, я ничего не хочу. Устал очень. Я спать лягу, ты же не против? Плевать на самом деле, против она или нет. С немой оглушительностью уходит в спальню.

Она боится.

Вдруг у мужа проблемы?

Он тоже боится.

Лишь бы Елену ее именем не назвать во сне. Рокотов уходит в прокуратуру раньше, чем по улицам успевают растечься первые люди. Все, что он сейчас чувствует – отвращение к себе. И жалость к жене. Не хочет причинять ей боль. Она не заслуживает такого отношения. Если б он только мог заставить себя полюбить ее... Пять лет пытается, и все никак. Светкины глаза, цвета мая на солнце, везде — в его мыслях, криках, кошмарах. Даже в зелёном чае, заваренном женой. Испуганно замирает — а потом встряхивает головой и быстро перемешивает ложкой. Обещает себе быть с этого дня нежнее с Леной. Она же не виновата, что и рядом со Светой не стоит.

Но все ещё мечтает увидеть, как по шоколадным кудрям Елагиной утром растекается золотистое солнце.

Целует ее руки, по редким выходным, когда ему не надо на работу, готовит завтраки. Заваривает ей чёрный чай с двумя ложками сахара. Сам теперь тоже чёрный пьёт.

Невкусно.

***

— Знаешь, я ухожу от тебя, — заявила однажды вечером жена, подпирая плечом дверной проем. На его спокойном лице ее дрогнет ни единой черточки. Читает газету. А она заглядывает в его глаза, стараясь разглядеть в терракотово-коричневых хоть толику сожаления. — Лен, ты взрослый человек, если ты решила, что так для тебя будет лучше, то давай разведёмся, — не отрываясь от газеты, процеживает сквозь зубы, в которых зажата сигарета. Всё, чего она сейчас хочет – причинить ему такую же боль, как та, о которой он не забыл ни на день их супружеской жизни. Лена не знала ее имени, но до жути завидовала — мечтала, чтоб однажды и ее полюбили также. Три года назад она нашла её фото в тумбочке Рокотова, под стопкой книг. «Ну чего же в ней есть такого, чего нет во мне?» – задавалась вопросом Лена, изучая себя в зеркале, – «Худенькая, маленькая, да и глаза какие-то чересчур большие». — Ваня, скажи, это из-за той девушки, фото которой ты хранишь? — голос Лены начинает дрожать. Его аккуратный кивок головы выводит из себя.

Да. И ближе, чем на фотографии, ее, увы, уже не будет.

— Кто она? И давно? Женщина выхватывает из его рук газету и швыряет на пол. — Рокотов, не молчи! Снежный ком женской истерики катится с горы, увеличиваясь с каждой секундой в геометрической прогрессии. — Лена, я никогда не изменял тебе, — носом выдыхает табачный дым, — Её зовут Света (как же приятно произносить это имя вслух), последний раз мы виделись десять лет назад. Я не знаю где она сейчас и что с ней. Рокотов встаёт из-за стола, подходит к жене и обнимает. «Прости меня, пожалуйста, я правда пытался». Выходя из квартиры не чувствует ровным счётом ничего. Разве что облегчение. Задышал полной грудью.