Первокурсница

- мы можем поговорить? - нет, дорогой, не можем.

Хочется с крыши шагнуть когда он видит, как грузный водитель-лейтенант улыбается Свете, пытается взять за руку, приобнять и открывает перед ней двери, в которые она даже заходить не собиралась. Она лишь измотанно улыбается и кивком головы благородит его – из вежливости. А потом ловит на себе взгляд Рокотова и демонстративно смеётся над пошлой шуткой, отпущенной из-под подстриженных лейтенантских усов. Расстегивает верхнюю пуговичку у горла, мол, душно тут. Берет его под руку и растворяется в лестничном пролёте, оставляя после себя въедающийся в подкорку неестественный смех. Вскрывает вены острыми уголками ее улыбки. На совещании чечеткой пальцев выстукивает по столу на азбуке Морзе: «Видишь, как мне на тебя плевать? А сейчас видишь? Вот, посмотри ещё немного». Победоносно улыбается, когда он закипает, видя как Елагина смахивает никомунезаметные пылинки с чужих погон, стоя слишком близко.

- зачем, света?

Заглядывает в ее глаза — цветастый калейдоскоп воспоминаний, стеклышками которого порезаться — запросто. Изумрудная радужка в сумерках блестит платиной. Майор обнимает губами сигарету. Терпкий дым липнет к легким, заполняя собой пустоту под рёбрами; кольца дыма тают в августовском воздухе. Бросает курить на следующий день, потому что запах табака она на дух не переносит. Светлана мнёт шагами пол походкой от бедра. А седой полковник с сожалением подмечает, что рабочая атмосфера в следственной группе – хуже некуда. «Пообщайтесь по душам в свободное время», — тяжело скрипя кирзовыми сапогами советует он. А Рокотов боится, что души-то в ней и не осталось. Хотя, каждый раз при встрече в её чайных глазах стынет паника, сменяющаяся вскоре показным безразличием.

Душа к рёбрам примёрзла. Попробуй отогреть.

А он и попробует. Очередной ночной рейд по севастопольским борделям. У него с собой - ее любимый зелёный бергамотовый чай. Но ее не греет. «Зелёный? С бергамотом? Ненавижу бергамот» – слова слетают с ее губ белым пёрышком и растворяются в воздухе. Елагина гвоздями вбивает в свою кудрявую, что они – просто сослуживцы, чужие люди. Но первой бросается к нему, перевязывать задетую пулей руку, шепча: «Ты как, Вань? Сейчас, подожди немного».

А что здесь такого? Помогла товарищу. Любой бы так поступил на ее месте.

Света обвила его голову руками и крепко прижала к себе. Тогда он в очередной раз убедился… что. Что она для него – всё, что нужно. Кажется, Рокотов мог пролежать так вечность, на промокшей насквозь земле с простреленной рукой. Светка, уткнувшись носом ему в лоб, сидела не шелохнувшись. Лишь непослушные шоколадные кудри, неаккуратными змейками выползшие из-под берета, развевались на ветру. Иван ещё долго думал, обнимает она его от испуга, из-за ранения, или... из-за. Позже, заглянув в испуганные помутневшие зелёные глазища, понял, как они нуждались нуждаются друг в друге чтобы жить.

Из-за.

В стенах комендатуры Света с ним опять «по делу» и подчёркнуто официально, по уставу. Ругает себя за то, что позволила себе такую слабость: «Какая же ты дура, Света! Наивная дура! Он с тобой пятнадцать лет поигрался да бросил, а ты опять на те же грабли». А с лейтенантом грубо – ревность ревностью, но руки распускать она не позволит. Этого и не нужно, она видит, что Рокотов от малейшего взгляда в состоянии закипевшего чайника, разве что, не свистит. Она до конца не понимает: для чего ей это представление? Наверное для того, чтобы убедиться, что он до сих пор любит её.

Убеждается сполна, когда видит его на пороге своей квартиры.

Раскаты лающего грома слышны настолько отчетливо, что Ивану кажется, что буря вот-вот начнётся у него в голове, а не над потрёпанным Севастополем. Она ненавидит грозу. Нет, не потому что ей страшно, она же не маленькая девочка. Потому что «рыдать хочется вместе с небом» — как она сама говорила. А ещё промозгло, шумно и не спится одной. Руки выламывает желанием приехать к ней и... обнять? *** — Светлана Петровна, откройте! Он знает, что она там. Каждой клеточкой своего тела чувствует. — Это по работе, Светлана Петровна, — придумывает важную причину на ходу, лишь бы не выгнала, крича в замочную щель. Дверь со скрипом отворяется. На Елагиной прозрачная белая ночнушка и шерстяная шаль, в которую с каждой секундой она проваливается все глубже. Лёгким движением головы откидывает кудри, шоколадом стекающие по плечам, назад, как будто специально обнажая лезвие ключиц. Которое он обожал целовать по утрам, между прочим. Зелёные стали ещё ярче, контрастируя с краснющими белками. — Ты плакала? — Аллергия на тебя. — Пустишь? — Товарищ майор, это точно по работе? Кивает головой. Она недоверчиво разглядывает его в промокшей гимнастерке. — Проходите, — сжалилась, шагнула назад, пропуская его в квартиру и ещё глубже нырнула в шерстяную шаль. Рокотов всю ночь, кричащую громовыми раскатами, будет придумывать новые версии, мотивы, цели, алиби – все что угодно, лишь бы одну ее не оставлять. А под утро, когда она уснёт в кресле, уронив голову на сложённые руки, тихо выключит свет и уйдёт. Потому что знает, что никакой аллергии у неё нет.