Чужие грезы

            Дождь нашептывал свою успокаивающую колыбельную через слегка приоткрытое окно. В роскошных, дорого обставленных покоях царил приятный глазу полумрак и мудреными клубами вился дым. Цзинь Цзысюань лениво наблюдал за тем, как навесные курильницы слабо покачивались, похожие на два маленьких ритуальных чана, и старался прогнать тяжелые мысли. Мягкий запах благовоний окутывал его с ног до головы, укрывал от невзгод и ужасов, как алая вуаль укрывала омегу от предначертанного альфы. Чай в пиале давным-давно остыл, а о чайнике Цзинь Цзысюань не вспомнил. Мерное постукивание капель и приятный шелест создавали какую-то особую гармонию, которой невольно поддался он сам. Одиночество тяготило редко, да и тоска эта странная, которая сейчас болезненно дрожала в груди, появлялась лишь с приходом дождя. В который раз за прошедшие полчаса Цзинь Цзысюань нервно подрывался на месте, подскакивал к выходу, а затем застывал перед дверьми неловкий и сломанный? И куда же он пойдет? В мокрый сад, месить сапогами грязь? А туда, куда действительно хотелось, его бы не впустили добровольно даже под угрозой смерти. Цзинь Цзысюань тяжело и как-то обреченно выдохнул, наконец поднялся с пола и устало повалился на покрывало. Оно все еще хранило пьянящий аромат его супруга после последней ночи, проведенной вместе. Цзинь Цзысюань с удовольствием зарылся в воздушные складки носом, вдохнул поглубже, прижимая ткань к носу, и почувствовал — его снова повело. Тяжелое тепло осело внизу живота, и альфа с трудом подавил позорный скулеж. Цзинъи — этот вредный, строптивый омега с прямым взглядом — имел поразительный аромат. Для него он был сродни божественному нектару: его всегда мало, но в то же время так много, что трудно дышать.       Тяжесть стала болезненной и распирающей. Внутри нижнего даньтяня словно завязывался тугой узел. Какое-то время Цзинь Цзысюань терпеливо перебирал в голове сложные символы из печатей, чтобы немного отвлечься, а затем с вполне ожидаемой злостью и попранной гордостью поднялся с кровати. Почему он должен довольствоваться малым, если имел все?.. Прикоснуться к Цзинъи хотелось до дрожи, и он поспешил свою маленькую прихоть выполнить. Накинул поверх нижних одежд повседневный ханьфу, наскоро обул сапоги, а затем выскользнул в сырую прохладу. В воздухе стоял приятный землистый запах, который, по-хорошему, должен был немного сбить тягу Цзысюаня, но сделал лишь хуже. По дороге к покоям Цзинъи ему попался пожилой лекарь, который довольно грубо и бесцеремонно подхватил его под локоть.       — Молодой господин, — кивнул высокий альфа и окинул Цзинь Цзысюаня обеспокоенным взглядом. — Разумно ли разгуливать в такую погоду в преддверие горения? — с привычной строгостью пожурил лекарь. В ответ он получил лишь озлобленный, низкий и угрожающий рык, что звучал красноречивее любых слов. Гнева своих господ, лекарь, впрочем, боялся только для приличия.       — Извольте пройти со мной в лекарское крыло, пожалуйста, молодой господин. Я дам вам несколько успокаивающих настоек и качественных подавителей без неприятных эффектов в будущем, — с мягкой настойчивостью сказал лекарь и потянул Цзинь Цзысюаня в противоположную от назначенной цели сторону.       — Не помню, чтобы разрешал хватать себя, — раздраженно прошипел Цзинь Цзысюань и грубо вырвался из чужого захвата. Аура у него стала массивнее и гуще. Ударила по лекарю нещадно, почти пригвождая к месту, получше всякого наказаний. И без того строптивый резкий аромат лимонной цедры стал горче: к нему присоединились тяжелые нотки ладана, которые всегда появлялись лишь в случае крайнего недовольства альфы.       — Я разберусь со своими проблемами без вашего участия, — хмуро отрезал Цзинь Цзысюань и едва подавил в себе малодушный порыв оскалиться. Так, для окончательного убеждения. Он круто развернулся на пятках и продолжил путь. В итоге оставшийся коридор до покоев Цзинъи он преодолел едва ли не бегом.       От густой сладости на мгновение закружилась голова, а в груди взволнованно екнуло сердце. Желанное было так близко — протяни руку и распахни дверь. Войди и поступи так, как делал всегда. Цзысюань неловко привалился к тонким створкам, принялся дышать глубоко через рот, чтобы вернуть себе хотя бы жалкую каплю самоконтроля в океане хаоса. Получалось из рук вон плохо. Он жалко сжал ханьфу у себя на груди, зажмурился крепко, а затем уверенно распахнул дверь. Приглашение ему, как правило, не требовалось. Цзинь Цзысюань искренне считал, что у супруга не может быть от него каких-либо секретов. Ничего такого, что нельзя было бы разделить на двоих.       Спертый и неподвижный аромат, заполнявший собой покои Цзинъи, едва не сбил его с ног мощной волной. Цзинь Цзысюань вцепился нетвердой рукой в створку, чтобы устоять. Он неловко осмотрелся, но не нашел и следа своего мужа. Поначалу нахмурился зло и раздраженно, а затем принюхался: нет, Цзинъи определенно находился в покоях. Запоздало пришла мысль, что большинство омег прячутся в период цветения, зачастую ведомые инстинктом самосохранения и нежеланием показываться посторонним на глаза, когда они столь хрупки и уязвимы. Цзысюань бесшумно скользнул внутрь и прикрыл за собой дверь — конечно, Цзинъи в таком состоянии не решится на дерзкий побег, вот только даже крупицу столь притягательного аромата упускать не хотелось.       Цзысюань мягко двинулся вперед, обходя все скрипучие половицы, которые он успел выучить за все время их нелегкого брака. Смятое покрывало приятного зеленого оттенка валялось на полу рядом с кроватью, вереница маленьких подушек вела к массивной тумбе в другом конце покоев и везде, абсолютно везде были раскиданы верхние одежды Цзинъи. В шкафу гордо возвышался подозрительный ком из белых дасюшенов, клановых накидок Ланьлина, расшитых золотой нитью, и вороха широких поясов. Уголки губ невольно дрогнули в слабой улыбке: беспорядок в шкафу слишком очевидно походил на гнездо.       — Цзинъи? — как можно спокойнее позвал Цзинь Цзысюань, на самом деле, не питая иллюзий, что вредный омега отзовется. К шкафу он решил разумно не приближаться, чтобы не спровоцировать приступ гнева и паники у супруга, если он действительно спрятался там. Цзысюань позвал его по имени еще несколько раз, но так и не дождался ответа. В покоях стояла гробовая тишина: ни шороха, ни шумного дыхания. Идеальная маскировка.       Поиски затаившегося омеги походили на занимательную игру или же рискованную охоту на дикого и опасного зверя. С какой стороны посмотреть. Цзинь Цзысюань грациозным хищником подкрадывался к Цзинъи, шаг за шагом, где бы он ни был. Сначала он методично осмотрел относительно открытые места комнат: за той самой тумбой, под плотной тканью, что скрывала небольшой письменный стол, за ширмой. Все же рискнул подойти к распахнутому шкафу и осторожно приподнять пару слоев ткани. Ни глухого шипения, ни недовольно прищуренных глаз из-за одежд не показалось. Забавное подобие гнезда было пусто и холодно. Цзысюань громко усмехнулся: неплохой обманный маневр, ловкий и продуманный. Оставалось лишь одно непроверенное место…       Под кровать Цзинь Цзысюань заглядывал крайне осторожно, приподняв сползшие простыни с пола всего на уровень четырех пальцев. Шелк приятно струился в руках, мягкий и гибкий, в отличие от человека, который предпочитал на нем спать. Какое-то время Цзысюань напряженно вглядывался в кромешную тьму — хорошо кошкам, видят всегда и все, в отличие от людей. Тот самый момент, когда тьма стала всматриваться в ответ, он немного пропустил. Устало прикрыл глаза на секунду, а затем услышал это: угрожающий низкий звук, больше похожий на рык. Спустя еще мгновение он наконец разглядел свернувшуюся в клубочек фигуру своего омеги. Тот лежал, окруженный кольцом из одеял, которые строго очерчивали границу между ним и всем остальным миром, и сверлил его потемневшим взглядом. Длинные пальцы с силой впились в неповинную ткань и старательно комкали ее. В целом Лань Цзинъи был похож на ощерившегося зверя, что будет биться за свою территорию до смерти.       — Нашел, — едва слышно прошептал Цзинь Цзысюань и, забывшись от концентрации потрясающего аромата жасмина и капельки древесной смолы, просунул руку под кровать, чтобы вытянуть Цзинъи на свет.       — Убери! — низко пророкотал Цзинъи и едва не укусил ослабившего бдительность супруга за палец. В глазах у него догорали последние искорки упрямства и жгучего огня. На лбу и над верхней губой четко проступали капельки пота, бедра были туго сведены, а частое и рваное дыхание наталкивало на то, что цветение у Цзинъи началось, как минимум, пару палочек благовоний назад.       — Не прикасайся ко мне, — на удивление ясно и трезво выдавил из себя Цзинъи. Тон, правда, у него был измученный. Лихорадка и скручивающая внутренности боль уже успели доконать его. — Пошел прочь из моих покоев! — агрессивно процедил Цзинъи и даже умудрился выставить в его сторону меч острием вперед. Поморщился от резкого аромата супруга картинно и весьма красноречиво.       — Тебе же больно, — на истончающихся остатках самообладания попробовал уговорить его Цзысюань и снова протянул руку. Жест должен был быть успокаивающим и приглашающим, однако был воспринят в штыки. Цзинъи прошипел что-то нечленораздельное, но оскорбительное, а затем безжалостно полоснул по мужниной руке клинком.       — Да что ты творишь?! — свирепо вскинулся Цзинь Цзысюань. Взгляд перевел на оцарапанную руку почти безумный. Рана была длинной, но неглубокой. Порез с ровными краями сочился кровью и мерзко пульсировал. Цзинь Цзысюань нервно оторвал от края ханьфу кусок и на скорую руку перевязал «боевое увечье». Кровавая пелена на миг затмила разум, и он снова сунулся к уязвленному и колючему омеге. В конце концов, он даже смог вытянуть его из-под кровати с минимальными потерями.       Они рычали друг на друга, давили аурами, сверкали мрачными взглядами и перемещались по покоям кругами, обходя кровать. Цзинь Цзысюань даже с расстояния видел слабость и дрожь супруга. Колени у него время от времени едва заметно подкашивались от присутствия сильного альфы рядом, а меч в руках слишком очевидно подрагивал. Болезненный румянец окрасил точеные скулы, а взор с каждым мгновением становился все более масляным и туманным. Цзинь Цзысюань против воли восхитился выдержкой Цзинъи: он никогда прежде не видел омегу, который бы так потрясающе контролировал себя в цветение. Самому ему было неимоверно трудно не наброситься на супруга.       Пару раз они сошлись в короткой схватке и, обменявшись парой слабых ударов, снова расходились по сторонам. Цзинъи его совершенно не жалел — едва не пронзил бедро, но Цзысюань успел вовремя разгадать его маневр и отпрыгнуть, а затем беспощадно задел щеку чуть ниже правого глаза. Кожу противно жгло, на губах оказалась кровь, отозвавшись на языке солоноватым привкусом. С тех пор, как личную служанку Цзинъи приставили к одной из отцовских наложниц, и та перестала носить ему травы, омега избегал супруга, как мог. Он стал жестче и дисциплинированнее, чуть что — сразу хватался за рукоять меча, не позволяя не то, что притронуться, а даже подойти.       В конечном итоге Цзинь Цзысюань озлобленно рыкнул, вернул меч в ножны и стремительно направился к выходу, хотя вся его суть активно этому противилась. Аромат цветущего омеги манил и звал к себе, обтекал Цзысюаня с немой просьбой не уходить; вот только сам Лань Цзинъи, скорее бы умер, чем сдался на откуп природе. Как только дверь за ним с угрожающим щелчком захлопнулась, Цзысюань не без сожаления услышал сдавленный, жалобный стон. Внутри все перевернулось. Ноги приросли к полу, но он смог подавить проклятое тянущее чувство. Под ребрами металось что-то хищное и обиженное. Причем одно так ловко перетекало в другое, что различить, где конец, а где начало было попросту невозможно. Цзинъи было не менее тяжко, и он только что доказал это. Хотя, стоило признать, гордости ему не занимать.       К лекарю Цзысюань явился с видом вестника смерти. Горение всегда делало его еще более нервным и раздражительным, чем обычно, а после дурацкой стычки с Цзинъи и подавно. Попранное достоинство громко вопило и требовало незамедлительно вернуться, чтобы преподать зазнавшемуся омеге урок. Впиться клыками в тонкую шею хотелось до невропатического зуда. Схватить руками жилистое тело и с силой прижать к себе. Вот только сам Цзинъи, скорее вскроет кому-нибудь из них двоих горло, чем поддастся. В такие моменты Цзинь Цзысюань супруга почти ненавидел. Хоть в чем-то они были пугающе солидарны.       Получив увесистый мешочек с подавителями для альф и получив в спину тысячу ненужных советов, Цзысюань вернулся в свои покои, чтобы разгромить их. Подушки оказались остервенело выпотрошены, и комнаты завалило перьями, как в сельском курятнике. От пары стульев остались лишь туманные воспоминания и мелкие щепки, лежавшие неровными кучками на полу; стеклянный стол превратился в груду толченного стекла. С мстительным удовлетворением Цзинь Цзысюань подумал, что отец будет в ужасе после его выходки, ведь гравюры и картины на стенах оказались испорчены не только в его покоях… Невольно вспомнились влюбленные взгляды Цзинъи, которыми он провожал фигуру его младшего брата, и в душе всколыхнулась удушливая тьма. Решение пришло к нему спонтанно и под руководством гнева оказалось вполне логичным и правильным.       Он ворвался в пустующие комнаты Цзинь Жуланя с целью испортить там все, что криво лежало, глотнул остаточного медового запаха, и неожиданно остыл. Цзинь Цзысюань задумчиво покосился сначала на мешочек с подавляющими травами, а затем на шкаф брата. Идея пришла в голову спонтанно. Осознание собственной низости и неправильности сдавило грудь стальным корсетом, однако он предпочел не думать. Среди одеяний брата, которые все еще отчетливо хранили его аромат, лишь парочка пришлась ему впору, однако этого вполне хватило. Цзысюань сгреб их в охапку и решительно направился в сторону купален.       Ледяную воду Цзинь Цзысюань не мог терпеть с самого раннего детства, отказываясь даже посещать лечебные источники. А сейчас… Сейчас, он не знал, что подстегивало его терпеть эту мучительную пытку в течение получаса больше — желание унизить брата, показать Цзинъи, что реальность, в которой он существовал, жестока, или элементарно почувствовать его тепло? Цзинь Цзысюань тщательно выскоблил тело и волосы мыльным корнем, чтобы ненадолго смыть с себя собственный запах, с видимым трудом прожевал горькие семена с самым непродолжительным и слабым эффектом, а затем облачился в одежды Жуланя. Волосы у него были значительно короче, чем у младшего брата, и глаза чуть ярче оттенком, не было неприметной родинки у виска, однако в остальном они были похожи друг на друга, как две капли воды. К комнатам Цзинъи он шел едва ли не окрыленный. Замялся лишь у порога. Сам себе показался глупым, а затем различил тихие вздохи.       В этот раз Цзинъи свернулся клубочком на кровати, закусил уголок подушки и крепко зажмурился. Однако подскочил почти проворно и меч выхватил дрожащими руками всего лишь с третьего раза. Они замерли друг напротив друга, настороженные и напряженные. Цзинъи слишком очевидно принюхивался к новому аромату, щурился недоверчиво и почти гневно. Цзинь Цзысюань же медленно, шаг за шагом приближался к постели, словно дрессировщик к хищнику.       — Я не настолько глуп, чтобы повестись на такое, — хрипло выдавил Цзинъи. Чертовски низко и возбуждающе. Вопреки своим словам, он не смог ничего сделать, когда Цзинь Цзысюань опустился на его кровать одним коленом.       — Но так ты не пытаешься перерезать мне горло, — справедливо заметил Цзинь Цзысюань и осторожно обхватил ладонь, удерживающую меч. Мягко отнял оружие и отложил подальше. Цзинъи трясло. Он жадно вдыхал медовый шлейф, осевший на теле и одежде, облизывал потрескавшиеся губы так провокационно, что Цзинь Цзысюаню сносило крышу. Взгляд у него алчно метался по альфе, тело предательски отзывалось на пока еще робкую близость, и лишь сознание противилось, как могло.       — И ты уже попался, Цзинъи, — прошептал Цзинь Цзысюань с неясной горечью. — Так нравится Жулань?       — Не неси чушь! Все вы — Цзинь — одинаковые, — фыркнул Цзинъи в слабой попытке противостоять чарующему феромону. Он, должно быть, даже не осознавал до конца, что позволял безропотно поглаживать себя по плечу и даже слабо тянулся навстречу его прикосновениям.       — Тогда тебе будет несложно представить, кто перед тобой, — отрезал Цзинь Цзысюань, а затем наконец припал к губам Цзинъи, как к живительному источнику. Тело в его руках слабо вздрогнуло, тихонько зашуршала сминаемая в кулаках простыня; Цзинъи все еще пытался бороться.       Поцелуй был глубоким и нежным. Цзысюань осторожно ласкал его языком, слабо покусывая по очереди губы, а когда властная рука опустилась ему на затылок, направляя, Цзинъи окончательно капитулировал. Цветение взяло свое.       Гортанный стон сам по себе вырвался из груди, и омега промычал в поцелуй. Низко, дразняще и так эротично. Цзинъи обхватил Цзинь Жуланя Цзысюаня за шею, прижал к себе трепетно и умоляюще. Его послушно подхватили под бедра, сжали крепко, до синяков, а затем уложили на спину, устраиваясь между разведенных ног. Впервые в жизни в этих руках Цзинъи плавился, как горячий воск. Впервые был так податлив и открыт; впервые стонал в голос, когда Цзинь Цзысюань двигался в нем, и ласково целовал в ответ. Цзинъи, раскрасневшийся от ласк, полностью обнаженный, с темнеющими бутонами меток был прекрасен. Налобная лента съехала со лба куда-то на уровень шеи и теперь смотрелась как изысканное ожерелье — так и хотелось провокационно прихватить кончик зубами, а потом оттянуть. К телу Цзысюаня противно липли многочисленные слои ханьфу, однако он даже не подумал их снимать. Лишь только так он мог видеть Цзинъи столь беззащитным, слепо цепляющимся за его плечи омегой, а не противоречивым воином.       Они сплетались телами всю ночь, делили одно дыхание на двоих, но стоило лишь Цзинъи начать что-то бессвязно нашептывать, как Цзысюань впился в его губы жадным поцелуем.       Пусть Цзинъи видел и ощущал Жуланя на его месте, пусть… Но слышать чужое имя сорванным шепотом Цзысюань был совершенно не готов. Как не был готов к презрению и ненависти, которые Цзинъи, наверняка ему подарит, когда дурманящий туман полностью развеется, и он вспомнит, что Цзинь Жуланя в это время в Башне Кои быть никак не могло. Успокаивало лишь одно: себя и свою слабость Лань Цзинъи тоже не простит.

***

      На руках остался его аромат. Легкий шлейф черемухи и яблочных ноток, которые Цзян Чэн с жадностью вдыхал, поднеся руки к лицу. Внутри все нервно трепетало только от одной мысли, что он мог безнаказанно прикоснуться к желанному омеге, незаметно огладить его плечи и тонкие кисти, заправить за ухо кокетливо выбившуюся прядь. Слышать его звонкий смех, видеть лучезарную улыбку, которой он щедро одаривал теперь и его тоже, вникать в любопытные дискуссии и изредка все же бережно поднимать уставшего омегу на руки, когда тот, неловко привалившись к балке веранды, засыпал на пару мгновений. Цзян Чэн дорожил этими короткими, но прекрасными моментами. Вспоминал о них с дурацкой улыбкой на губах, когда возвращался в выделенные покои, но чувствовал себя совершенно счастливым. Робкое и теплое чувство неизменно приходило вслед за суетливой речью Вэй Усяня. Цзян Чэн в такие минуты откровенно любовался им. Изысканный, но простой в общении, он не мог ни притягивать чужих взоров.       Цзян Чэн впервые за много лет ощущал себя безнадежно влюбленным мальчишкой, который стеснительно краснел и сбегал, если ему подмигивали девушки или юноши-омеги, чтобы подразнить.       К Вэй Усяню тянуло.       Рядом с ним невольно возникало чувство непередаваемого умиротворения. Словно он был знаком с ним когда-то давно, но умудрился каким-то странным образом об этом приятном знакомстве позабыть. В голове сами по себе рождались нужные слова и успокаивающие жесты, как будто Цзян Чэн знал наперед, как вести себя с Вэй Усянем. Забавно, что раньше он этой иррациональной уверенности не чувствовал. Однако любые намеки и советы отца, что белой нитью проскальзывали в присылаемых письмах, по-прежнему вызывали поток глухого раздражения. Разумеется, Цзян Чэн бы с огромным удовольствием забрал омегу себе, спрятал ото всех, укрывая своим густым ароматом, как собственность, однако все это были пустые и несбыточные мечты. Теперь он даже в какой-то мере понимал странное желание Верховного заклинателя держать Вэй Усяня рядом с собой, но, в то же время, не показывая его посторонним. Камень, показавшийся ничем не примечательным, при ближайшем рассмотрении оказался прекрасным алмазом.       В последнее время Цзян Чэн слишком часто ловил себя на очарованном любовании омегой. Он засматривался при разговоре на его узкие губы с очевидным желанием смять их собственными, с трудом возвращал себе самообладание после ночных прогулок, где Вэй Усянь совершенно не стеснялся быть собой и с озорной улыбкой предлагал наворовать у каких-нибудь влиятельных господ каштанов. Кто бы мог подумать, что за сдержанной вежливостью, с которой он неуклонно разговаривал с другими гостями, скрывается столь приветливая и непоседливая натура. Все-таки Ян Ли была с самого начала права, причем не только в том, что Вэй Усянь понравился ему при первой встрече на совете. Соблазна добавляла не менее важная деталь: омега, в которого Цзян Чэн, как оказалось, был влюблен, не носил метки. Любопытство грызло его изнутри, однако спросить напрямую Цзян Чэн бы никогда не посмел. Слишком вульгарно, слишком интимно. Просто «слишком».       Когда аромат на ладонях истончился, Цзян Чэн наконец оторвал руки от лица. Откинулся на постель совсем не этично, даже ноги закинул в обуви. Матушка бы изошлась желчью, если бы увидела, а затем хорошенько встряхнула. Цзян Чэн усмехнулся, а затем расхохотался в голос — любопытно… если бы Вэй Усянь был его супругом, смог бы он совладать с необузданным нравом матушки? Навряд ли, конечно, но и ей бы пришлось отнюдь не сладко. Перед глазами легкими штрихами вырисовались сюжеты один за другим: резвые погони по крышам в ночи, заплывы до дальних беседок, сбор сладких лотосовых семян, разбросанные по полу свитки и гибкая фигура Вэй Усяня на его столе с бесстыдно распахнутым ханьфу. Тайные вылазки на кухню и долгие умиротворенные часы в библиотеке, частые спарринги в плацу и холодные руки, обвивающие его поперек груди во сне. Сердце от одной только мысли об этом нервно заходилось в груди, а руки сводило странным сладостным ожиданием и даже нетерпением. Но Вэй Усянь был замужним омегой, вторым господином грозного Цишань Вэнь, и едва ли разделял его чувства.       Цзян Чэн не знал, какие отношения царили в этой семье. Но, если при одном только взгляде на нежную заботу Вэй Усяня о юных господах, было все предельно ясно, то про Вэнь Жоханя сказать нечто подобное было, как минимум, затруднительно. Верховный заклинатель супруга берег и любил. Тот, вроде, отвечал ему легкими симпатиями и благодарными кивками, однако особой страсти или теплоты Цзян Чэн не замечал. Так по первости вел себя его собственный отец, когда после их брака с матушкой и рождения Цзян Чэна прошло пару лет.       Наверное, не стоило об этом думать, в принципе. Особенно когда впереди его ждала новая встреча.       Они договорились, что вечером он сопроводит Вэй Усяня на небольшой местный праздник в отсутствие его супруга. Летнее празднество растягивалось жителями Безночного города вплоть до утра следующего дня. Цишань уже успели украсить разноцветными гирляндами, резными бумажными фонариками и стягами. На прилавках красовались стенды с жуткими масками, призывно блестели округлыми боками яблоки в меду и засахаренные ягоды на палочках, готовились сочные пирожки с мясом и бобовой пастой, кое-где даже разливали чай. Цзян Чэн как раз выбирался в город, чтобы купить на рынке хороших цветных красок, какие не водились в родном Юньмэне, когда заметил странное оживление. Позже он аккуратно поинтересовался у Вэй Усяня, а тот задорно усмехнулся и сказал, что этой ночью они идут пить вино.       «Снова будете вынимать из моей гривы цветочные лепестки, смотреть пьяным взглядом и спасать честь поруганного омеги в ночи», — рассмеялся Вэй Усянь тогда, а Цзян Чэн стыдливо вспыхнул. В который раз его шутливо дразнили из-за опрометчивого поступка, а он недовольно ворчал себе под нос и вежливо просил больше не вспоминать об этом досадном инциденте. Вэй Усянь каждый раз клятвенно обещал и каждый раз нарушал свое слово без всякого стыда.       А ведь он мог встретить его раньше, пока Вэй Усянь еще жил в Пристани Лотоса…       …Час собаки подкрался незаметно. В одно мгновение Цзян Чэн заполнял бумаги в своих покоях, а уже в другое — осторожно поддерживал Вэй Усяня за талию и локоть, чтобы было легче идти. Улицы были наполнены множеством разнообразных запахов. Оживленная музыка звучала, казалось, отовсюду и ниоткуда разом. Горожане развели огромные костры с разных концов улицы и танцевали вокруг рыжих всполохов, что стайка мотыльков. Кружились, бесстрашно размахивая широкими рукавами ханьфу, смеялись и зажигали талисманы, отпугивающие нечисть.       — Это такая традиция, — с удовольствием пояснил Вэй Усянь, должно быть, проследив за его недоуменным взглядом. — Талисманы начертаны простыми людьми, а не заклинателями, и символы там большей частью придуманные. Зато красиво горят. В Цишане это называется «восхождение огненных цветов», — поделился он и ласково улыбнулся пробегающим мимо детям, которые несли сразу по три талисмана для сожжения.       — И что же, орден так легко позволяет им это делать? — с видимым сомнением и скепсисом поинтересовался Цзян Чэн. Обычно ордены, даже мелкие, пытались разумно ограничить людей от странных суеверий, пусть они и были напрямую связаны с заклинательским искусством.       — Почему нет? — легко пожал плечами Вэй Усянь. — Помнится мне, в Юньмэне тоже есть традиция пускания свечи на воду в кувшинках в особую ночь, — с лукавым прищуром пожурил Вэй Усянь. Цзян Чэну резко захотелось провалиться сквозь землю: лицо у него горело. — Ваньинь… — хитро протянул омега, растягивая последний слог. — Вы что, тоже пускали?       — Я был молод, — с поразительным достоинством отозвался Цзян Чэн, стараясь лишний раз на довольное лицо Вэй Усяня не смотреть. Даже подбородок по привычке приподнял, чтобы казаться чуть выше, чем он есть на самом деле.       — И как, нашли себе возлюбленного? — не без доли любопытства спросил Вэй Усянь, живо заинтересовавшийся данным вопросом. Дымчатые глаза светились неподдельным любопытством, губы тронула светлая улыбка. Красивый до безумия…       — Нашел, — неожиданно севшим голосом признался Цзян Чэн. Взор его ни на миг не отрывался от Вэй Усяня. Тот взглянул на него удивленно, голову набок склонил, как маленькая птичка, и черные, как смоль, волосы тут же рассыпались у него по плечам.       — А вы? — осторожно выдавил Цзян Чэн на грани шепота.       — Что?       — Пускали свечу на воду, пока жили в Юньмэне? — пожал плечами Цзян Чэн, как будто, это было очевидно с самого начала. Впрочем, растерянный и чуточку испуганный вид Вэй Усяня после неловкого вопроса говорил сам за себя.       — Я был молод, — бесстыдно передразнил он и лениво отмахнулся от догорающего в воздухе пепла. Множество истлевающих искр поднималось в небо нестройными рядами. Сизый дымок змеился между пальцев восторженных детей и взрослых; огненные цветы, мимолетные, но изящные, умирали в чужих руках за несколько волшебных секунд.       Людской поток стал гуще и оживленнее. Цзян Чэн подавил в себе абсурдный порыв задать встречный вопрос о возлюбленном и вместо этого разумно предложил пройтись по ярмарке и купить немного сладостей. Вэй Усянь идею поддержал и нетерпеливо ухватился за его ладонь, сжимая ее, скорее всего, неосознанно, но крепко. Энергия била из него буйным источником, и, была бы на то его воля, Усянь бы наверняка сорвался с места, как резвая лань, и умчался вперед, в гудящую толпу. Они обсудили навыки молодого поколения, на удивление единодушно скривились при одном лишь упоминании об обучении в Облачных глубинах, а затем тонко посмеивались над трогательными ухаживаниями девы Цзян за Вэнь Цюнлинем. Вопроса о помолвке так и не прозвучало, однако, Цзян Чэн уверен, Усянь бы с легкостью дал свое согласие.       Чуть погодя они купили острых кальмаров на палочке, сладких кексов и маслянистых конфет со вкусом зеленого чая. Большую часть лакомств Цзян Чэн спрятал в мешочек-цянькунь, чтобы позже отправить их сестре и отцу вместе с ранее купленными красками. Сам он сладкое не слишком любил, поэтому безропотно отдал свою порцию слоеных корзинок с яичной начинкой счастливому Усяню. Позже настырного омегу пришлось в срочном порядке уводить от винной лавки, потому как тот вцепился в нее руками и нагло отказывался уходить, пока не выпьет хотя бы одну пиалу. Цзян Чэн о запрете на алкоголь для Усяня знал со слов целительницы, так что отцепить его от прилавка оказалось довольно проблематично. Первые пять минут Вэй Усянь талантливо изображал смертельную обиду, но после первого же фейерверка, что взорвался высоко в небе символом его клана, продолжил вести себя, как ни в чем не бывало. Следом расцвели изящные синие ирисы, протянул свое массивное тело бескрылый дракон с длинными усами и распустились витые узоры. Цветные вспышки отражались в восторженных глазах Усяня, когда он смотрел на небо. Цзян Чэн же видел только одного его, все еще аккуратно сжимая чужую ладонь.       По окончание фейерверков объявили о традиционных прыжках через более мелкие костры и танцы. Специальных площадок на улицах никто не выставил, а просто расходиться в стороны народ не спешил. Игривая мелодия подталкивала их танцевать даже в потоке. Люди весело кружились парами, шумно проносились в опасной близости от Усяня, иногда все же неловко задевая его. После третьего такого случайного толчка Цзян Чэн не выдержал. Обогнуть поток было нереально, ведь даже самые узкие переулки полнились веселящимися гражданами. Решение маленькой, но неприятной проблемы стало для Цзян Чэна откровением. Он без спроса перебросил руку Вэй Усяня себе через шею, а затем бережно оторвал от земли. Столь удивленным и сбитым с толку Цзян Чэн его еще не видел.       — Потанцуете со мной, Ваньинь? — расхохотался омега, чтобы скрыть недосказанность, повисшую между ними шелковой занавесью.       — Нам придется, — преувеличенно строго и безнадежно заметил Цзян Чэн, окидывая взглядом толпу. Чужое горячее дыхание опаляло ему шею, и по коже прошлась едва заметная дрожь. Иррациональная радость переполняла его изнутри, когда он вместе со своей драгоценной ношей уверенно скользнул дальше по улице.       Вэй Усянь рассмеялся еще громче и задорнее, а затем сцепил руки в замок за жилистой шеей. Забывшись, он не выставил привычных границ.