Чужие грезы

      Впереди мелькнул краешек белых одежд и тут же скрылся за поворотом. Цзинь Цзысюань неловко дернулся вперед, уже почти готовый сорваться с места и броситься следом за своим супругом, однако что-то его остановило в очередной раз. Горло скрутило болезненным спазмом, так, что язык прилип к небу и онемел, а в грудь ударилось что-то огромное и ужасно тяжелое. После того, что он совершил, руководствуясь собственным гневом, проклятым горением и отчаянным желанием донести до Цзинъи хоть что-то, что он чувствовал, омега избегал его. Сам Цзысюань чувствовал себя мерзко, однако это никак его не оправдывало. Они сталкивались исключительно на совместных трапезах, где Цзинъи кривился, без всякого стеснения оттягивая неудобный ворот золотых одежд, а затем делал вид, будто семьи Цзинь не существовало вовсе. После отъезда Жуланя в Безночный город и Мо Сюаньюя — в Облачные глубины, весь удар матушкиных колючих острот приходился на него одного. Она с огромным удовольствием оттачивала свое словесное мастерство и презрительные взгляды, совершенно не стесняясь тяжко вздыхающего мужа и угрюмого сына. Стоило отдать омеге должное — тот никогда не был из робкого десятка, а после цветения и вовсе превратился в агрессивного змея-измерителя. Щерился на любую фразу зло, каждое оскорбление возвращал с изящным умением и должной ловкостью. Чуть позже в Ланьлин вернулся Жулань и склочный характер вместе с ним. Казалось, будто что-то в нем за время отсутствия резко сломалось. Задумчивый и хмурый, он рычал на нерасторопных слуг голодным волком, аура его, обычно легкая и успокаивающая, стала удушающей. В сладком медовом аромате постепенно разливались горькие тона дегтя, которые нещадно давили на всех обитателей Башни Кои. Жутко было представить, попади кто-нибудь под горячую руку второму наследнику.       Цзинь Цзысюань наблюдал за ним едва ли не пристальнее, чем за своим супругом, и изменения его совсем не радовали. Внимательный взгляд практически сразу выцепил новую алую кисточку на рукояти меча, которая мерно покачивалась в такт размашистым шагам Жуланя. Тот периодически поглаживал ее кончиками пальцев и слабо улыбался. Взгляд его становился рассеянным и мягким, лицо непривычно разглаживалось и словно бы источало теплый свет. Вывод напрашивался сам собой — Цзинь Жулань повстречал в Безночном городе кого-то особенного, чей подарок сейчас так трепетно и тщательно оберегал. И замечал это не только Цзысюань. Отец даже как-то раз весьма настойчиво поинтересовался у занятно вспыхнувшего Жуланя, стоит ли ему отправить в Знойный дворец прошение о помолвке, однако тот судорожно отмахнулся от его приставаний и скрылся от любопытных взглядов семьи, как второсортный воришка. Матушка тогда стала умильно щебетать над первой влюбленностью, а Цзысюань никак не мог оторваться от посеревшего, ожесточившегося от печали лица Цзинъи. Омега весь съежился, нервно дрогнувшие руки спрятал в широких рукавах ханьфу, а затем, сославшись на дурное самочувствие, ушел следом за Жуланем. В потускневших глазах стояла полупрозрачная пелена слез, на которые Цзинъи, к сожалению или счастью, не имел права…       — Неужели вы наконец порадуете нас благой вестью? — как бы между прочим поинтересовался отец, глаза его лукаво блестели из-за веера. А Цзинь Цзысюань внезапно почувствовал, что к горлу подкатила тошнота. Причем не столько от осознания липких отческих намеков.       — Рано еще говорить об этом, отец, — подчеркнуто вежливо заметил Цзысюань, и больше они к этой теме не возвращались. Он неловко сбежал от тяжелого разговора, однако тот все равно навис над ним, подобно грозовой туче, и исчезать просто так не собирался. Внутри Цзысюаня теплилась слабая надежда, что Цзинъи со временем сможет его хотя бы понять, не то что простить… А еще… Еще в сердце робко проклюнулся росток трепетного, но вместе с тем болезненного ожидания: они провели все цветение вместе, не отрываясь друг от друга ни на миг, тесно сплетенные в страсти. Отец вполне мог оказаться прав, и Цзинъи, его милый непреклонный Цзинъи (которого Цзысюань, судя по всему, разбил) носит под сердцем долгожданного ребенка. По крайней мере, Цзысюаню бы очень этого хотелось: видеть, как медленно, но верно круглел его омега; как в блеклом взгляде вновь разгорается яркое неудержимое пламя озорства и радости; ощущать, как со временем толкается изнутри его малыш, успокаиваясь лишь под теплыми прикосновениями отца-альфы; прижиматься губами к напряженному животу, а затем и к чужим мягким губам…       Матушка не раз предлагала старшему сыну взять себе наложника, гибкого, как бамбук, и полного цвета, как сливовые деревья, ведь сомнения давно терзали ее душу. Цзысюань и Цзинъи совершили три поклона довольно давно, но никакого намека на наследника даже не предвиделось. Вполне могло случиться, что омега оказался пустоцветом. Пусть матушка и не одобряла подобного, рычала на собственного супруга, полная жгучей ненависти и ревности к многочисленным грелкам и мужниной бесстыдности, но вполне могла переступить через собственные принципы ради появления на свет внуков. Вот только Цзысюань всегда твердо отказывался. Дело ведь было отнюдь не в абстрактном, чужом ребенке. Причина всегда была лишь в одном Лань Цзинъи — слишком вольном и живом омеге для строгого и унылого Гусу. Он притягивал чужие взгляды неосознанно, фыркал на жеманные расшаркивания наследников с веселым недоумением, подшучивал над закостеневшим Лань Ванцзи, был порывист и резок не только на ночных охотах, когда азарт и легкая тень страха играют в крови причудливую мелодию. Сапфир среди битого стекла. Один из немногих. И именно эта трепещущая сила привлекла когда-то Цзинь Цзысюаня, как глупого мотылька, стремящегося к рыжему пламени. Пламени, которое в конечном итоге жадно обглодало их обоих до костей.       Отец просил его не быть поспешным, проявить терпение и сменить ракурс своего внимания на более удобного, более выгодного, но на ту пору слишком уж юного Лань Ванцзи, однако Цзинь Цзысюань ничего не желал слушать. Приглянувшегося омегу могли увести из-под носа из-за любого промедления: сам глава Лань присматривался к бойкому, некогда тактильному юноше, не скованному четырьмя тысячами правил. Да и могло ли быть ледяное равнодушие хуже обжигающей ненависти и горького презрения? Впрочем, не Цзысюаню об этом судить — клановую ленту Лань Цзинъи ему так и не предложил. Ни на брачной церемонии, ни после первой ночи, ни спустя долгие годы томительного ожидания.       Но был готов свернуть ее изящным браслетом на запястье Жуланя в любую секунду, стоило младшему брату лишь взглядом на это намекнуть. Зависть жалила ядовитой змеей, и ее яд быстро растекался по венам, отравляя как душу, так и тело, чтобы затем обратиться тихой яростью. На собственного брата, на супруга, особенно на супруга. Никто не был виноват в том, что глубокое чувство внезапно обратилось чем-то темным и страшным, полным едкой боли, грубых слов и жестких действий.       Он взял Цзинъи силой, с какой стороны не посмотри. Всегда брал, не взирая на прямолинейный отказ, пусть и стараясь не причинить ненужной боли, а приласкать и занежить. Но вместо хрупких шажков к перемирию и пониманию на трудной стезе брака разверзался лишь черный зев пропасти. Стылой и опасной, полной подводных камней, страхов и чарующего аромата жасмина с легкими нотками древесной смолы. Цзинь Цзысюань с силой вцепился себе в волосы и осел там же, у стены. Из груди рвался недостойный высокий вой. Им срочно нужно было поговорить. Разобраться уже, в конце концов, что между ними происходит, выслушать и услышать, принять боязливое, но искреннее: «Прости, если сможешь».       Но Цзинъи снова сбежал от него, а Цзысюань побоялся догнать. Трус. Жалкий трус. Хотя нет… Он — гораздо хуже. Но на разговор все же решился спустя бесконечно долгих, растянутых до нескончаемости четыре дня. Башня Кои, несомненно, слишком велика, чтобы все было так легко. Лань Цзинъи специально затерялся среди массивных крученых колон и цветущих садов, там, где его горьковатый аромат был скрыт за газовой вуалью других запахов. И Цзысюань малодушно успевает за все время поисков передумать около шести раз, и ровно столько же вновь собраться с духом и мыслями. Его воображение рисовало разговор в двух ипостасях — громкий и нервный, полный крови и слепого гнева, а второй — тихой скорби и ледяных оков, что сомкнулись на щиколотках. Вместо красной нити судьбы.       — Вы не видели моего супруга? — с усталым вздохом поинтересовался Цзинь Цзысюань, уже в который раз выловив из стайки служанку за локоть. Девушки неизменно испуганно бледнели, — оба господина были известны тяжелым нравом — а затем с дрожащим писком извинялись перед ним. Лишь одна из них посмотрела на него с откровенным недовольством, локоть выдернула из цепкой хватки резко и даже зло. Губы сжала в тонкую ниточку, разве что за неприличное поведение не отругала, как матушка в детстве.       — Смотря зачем ищите, молодой господин, — звенящим от гнева голосом отрезала девушка, и Цзинь Цзысюань невольно восхитился ее наглостью и храбростью. Служанка смотрела прямо ему в глаза, и уже за эту дерзость вполне можно было ее наказать. Однако, присмотревшись повнимательнее, Цзысюань наконец узнал девушку — А-Мянь. Бывшая прислужница его омеги, которая помогала доставать ему травы. Все былое негодование тут же всколыхнулось в душе альфы, однако было задушено еще в утробе.       — Я всего лишь хотел с ним поговорить, — с отчетливой неприязнью выцедил Цзысюань, слабо понимая, что мешает ему назначить проклятой нахалке несколько ударов ферулами или даже розгами. Оттенок лимонной цедры в воздухе тут же стал насыщеннее и тяжелее. Вязкая горечь ощутимо пригвоздила несчастную омегу к полу, однако та упрямо молчала, вглядываясь в напряженное лицо господина с колючим вниманием.       — Господин Лань в северном саду, возле липовых деревьев, — наконец сдалась А-Мянь, должно быть, уловив что-то неловкое и виноватое в облике альфы. — Постарайтесь не обидеть его снова, — бесстрашно предостерегла девушка и, одарив его напоследок неприязненным взглядом, стала нагонять других служанок, что замерли в отдалении.       Паника подступила слишком внезапно. Цзинь Цзысюань едва ли успел переступить порог господского крыла и свернуть на одну из многочисленных тропинок, как страх с особым удовольствием вгрызся острыми зубами ему в сердце и принялся нещадно его раздирать на части. Цзысюань потерянно замер возле цветущего куста гибискуса, обхватил нетвердой рукой рукоятку Сэйхуа, чтобы немного успокоиться и прийти в себя, а затем принялся считать про себя. Желательно до тысячи, однако чем дальше он заходил, тем сильнее тело охватывала мерзкая, неконтролируемая дрожь. Слои ханьфу тут же неприятно прилипли к телу, сапоги сделались малы и больно впились в пальцы, а неожиданно тугой воротничок впился в горло.       Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…       Остаток пути прошел в плотном вареве тумана. Цзинь Цзысюань переставлял ноги, словно погруженный в глубокий сон, все чаще обтирал влажные ладони о подол золотого шэньи*. Горло у него пересохло, в висках набатом шумела кровь, перебиваемая только собственными мрачными мыслями. Наконец, преодолев протяженные заросли розовых кустов, Цзысюань плавно вышел к липовой роще. Аромат супруга — потерянный и горький — он уловил почти сразу. Тонкая фигура, облаченная в тонкие белые шелка, обнаружилась чуть погодя. Цзинъи сидел в широкой тени, опираясь спиной на испещренный наростами ствол, и скользил абсолютно пустым взглядом по строкам какого-то свитка. Длинные рукава, отросшие пряди и концы его налобной ленты взволнованно колыхались при каждом дуновении ветерка, делая Цзинъи похожим на мятежного воина, который решил отдохнуть после затяжной битвы. Рассеянные солнечные зайчики весело перепрыгивали с щек омеги на переносицу, а оттуда и на высокий лоб, застывали светлыми кляксами на длинных пальцах, вцепившихся в корешок свитка, путались в высоком хвосте и складках одеяний.       На мгновение Цзысюань забыл, как дышать, однако суровая реальность быстро вырвала его из сказочных грез. Цзинъи смотрел на него диким зверем, подобравшись для стремительного рывка. Пальцы в момент обхватили рукоять отстегнутого меча, впрочем, пока еще не вынимая из ножен. Глухой грудной рокот непрозрачно намекал о том, что Цзысюаню лучше оставаться на месте или вовсе покинуть липовую рощу в короткие сроки.       — Цзинъи, — несмело позвал своего омегу Цзысюань и сделал крохотный шаг навстречу. Цзинъи ощерился кровожадно, лязгнул меч, и в воздухе разлились густая ненависть и острое отвращение. Альфа послушно замер, быстро осознав свою предыдущую ошибку, руки показательно поднял ладонями вверх. В который раз он был дрессировщиком, потерявшим доверие, и в который раз наступал на одни и те же грабли.       — Цзинъи, пожалуйста, — жалобно выдохнул Цзысюань, — давай поговорим.       — Нам не о чем разговаривать! — почти прошипел омега и ловко подскочил на ноги. Цзинь Цзысюань ожидал потока оскорблений и обвинений, однако не дождался ровным счетом ничего, кроме нового оттенка злобы в чужом аромате. — Уйди по-хорошему, иначе я не ручаюсь за себя, — низко прорычал Цзинъи, наставил на замершего альфу меч, точь-в-точь, как в ту самую ночь. Теперь-то его точно ничего не остановит от жестокой расправы над Цзысюанем — ни суровое наказание, ни тюрьма, ни пытки, ни смертная казнь. Терять ему больше было нечего. Все ценное и сокровенное, то, что Цзинъи с благоговением лелеял в своих ладонях, осыпалось черной пылью, превратилось в труху в утро, когда он проснулся обнаженный в коконе мужниных рук. Постель тогда пропахла их близостью, эфемерным счастьем, которое Цзинъи испытал, пока жадно вдыхал любимый медовый шлейф. Пока не вспомнил, кто так подло и низко с ним поступил.       Видеть обоих братьев после… надругательства было невыносимо. При виде Цзысюаня хотелось кричать, хотелось перерезать ему горло и вскрыть живот, показываться перед ничего не подозревающим Жуланем было неимоверно больно и стыдно. Сначала честь, а затем и мечты Цзинъи оказались втоптаны в грязь. Раздавлены под подошвами чужих сапог. Что должен был чувствовать после этого Цзинъи? Что, гуй его раздери, что?! Скажите ему…       — Я… хотел бы объясниться, если ты позволишь, — слова застревали у альфы в горле, словно рыбные кости. Забивали глотку, жгли гортань до слез, а внутри металось нечто, полное ужаса и раскаяния. Что. Ты. Наделал. Цзинь. Цзысюань?!       — А если не позволю, то что?.. Что ты мне сделаешь на этот раз?! Что может быть хуже того, что ты сотворил?! — задыхаясь криком, выплюнул Лань Цзинъи. Ци его вырвалась из-под контроля вполне ожидаемо, бросилась на Цзысюаня с остервенением, а тот даже не попытался увернуться или закрыться за защитным куполом. Ледяная волна окатила его с ног до головы и откинула назад. Алые неровные полосы проступили на лице Цзинь Цзысюаня, однако едва ли он обратил на них внимание.       — Понравилось, да? Кого ты хотел унизить больше, меня или своего брата, когда пришел ко мне в его одеяниях?! И как тебе оказаться на чужом месте? Забавно, правда, когда я не смог даже руку на тебя поднять, чтобы оттолкнуть?! Здорово было растоптать меня? — Цзинъи кричал громче и отчаяннее, чем когда-либо. Рыдания сотрясали его обманчиво хрупкое тельце, слезы неконтролируемо обжигали лицо, однако едва ли омега все это заметил. Какая разница, если его кто-нибудь увидит, когда вся репутация, все светлое и теплое было беспощадно уничтожено? Вырвано с корнем без всякого сострадания и жалости?       Позади оглушительно громко хрустнула ветка. Цзинь Цзысюань и Лань Цзинъи замерли, напуганные больше неожиданностью, чем самим звуком. В нос ударил острый аромат дегтя, полный горечи, неверия и жестокости. Цзинъи, казалось, с трудом держался в сознании: ноги у него резко подкосились, и он неловко осел на землю. Обхватил себя руками в попытке укрыться от чужого взгляда, жгущего лопатки. Он и без того чувствовал себя униженным, грязным и мерзким, а сейчас… Нет-нет-нет, пожалуйста, только не это! Только не он! Кто угодно!..       — Что ты сделал? — раздельно произнес знакомый голос. Тихо так и низко, словно бы равнодушно. Сзади послышался шелест приминаемой травы, и Лань Цзинъи крепко зажмурился, боясь обернуться.       — Что. Ты. Сделал? — снова спросил Цзинь Жулань с неприкрытой угрозой. Цзинъи почувствовал, как на его плечи и затылок мягко опустился чужой дасюшэн, полный успокаивающего медового аромата, и замер, пораженный. Он лихорадочно закутался в него, вскинул воспаленный взгляд вверх, и в следующее мгновение все краски смешались для него в одно огромное пятно.       Шуйшэ* с характерным свистом разрезал воздух, с оглушительным звоном столкнулся с Сэйхуа, едва успевшим выскочить из ножен, а сам Жулань бросился вперед, как туго натянутая стрела. Он ловко подхватил меч прямо в полете и обрушил удар прямиком на Цзинь Цзысюаня. Послышался короткий вскрик: сталь немилосердно вспорола плоть, впилась в ключицу, явно раскрошив ее на костные обломки. Алым заревом хлынула кровь.       — Надо же! Не черная, — с глумливой насмешкой заметил Жулань и резко вытащил клинок. Цзысюань, слишком ошеломленный происходящим, едва успел отразить следующий удар. Младший брат сражался с поражающей кровожадностью, бил насмерть, отринув любой намек на жалость. В глазах его мерцало адское пламя, руки обрели неожиданную силу и сноровку, какой раньше никогда не видел у него Цзысюань. Каждый шаг был продуманным, но стремительным и таким ловким, что он не всегда успевал за младшим братом. Шуйшэ с невообразимой легкостью отбил слабый выпад Сэйхуа, и на этот раз вспорол бедро до самой кости. Душераздирающий крик разнесся по Башне Кои, однако ни на мгновение не отрезвил ослепленного исступлением Жуланя. Цзинь Цзысюань покачнулся и рухнул, как подкошенный. Меч лежал в стороне забытый и испуганный, пока альфа судорожно зажимал себе раны.       — Жулань, нет! — переполошенный крик Цзинъи Цзысюань едва различил сквозь резкую пульсирующую боль. Руки скользили, перед глазами все плыло, а сердце колотилось где-то на языке. — Жулань! Жулань! — пытался докричаться до альфы Цзинъи, однако все было тщетно. Цзинь Цзысюань вскинул голову с горделивой упрямостью и крепко сжал зубы, чтобы снова не завопить.       Жулань примеривался к горлу, рука была тверда, как никогда, а глаза источали тонну омерзения. Он уже занес руку и как следует замахнулся, прежде чем жилистые руки обхватили его поперек груди.       — А-Лин, не надо! — новый вскрик пришелся на момент, когда хладнокровный Жулань почти снес старшему брату голову. Острие клинка успело остановиться в последнее мгновение, лишь слегка оцарапав чужое горло. — Пожалуйста, не надо… — обессиленно прошептал Цзинъи и прижался к спине альфы плотнее. Цзинъи потряхивало от пережитого. Безумный калейдоскоп эмоций бурлил в его крови, подстегивал к действиям, однако все уже закончилось.       Привлеченные криками господ, в сад стекались слуги и адепты. Каждый новый вскрик привлекал к себе все больше и больше внимания, однако толпа стояла, пораженная и ужаснувшаяся. Никогда еще споры их господ не заходили так далеко. Подобное даже представить было сложно, а теперь Цзысюань истекал кровью на траве и пытался что-то хрипло из себя выдавить. Затравленный взгляд ни на мяо не отрывался от бледного дрожащего супруга, который, вопреки всему, спас ему жизнь. Совсем рядом послышались крики суетных лекарей, матушки и главы клана.       Цзинь Жулань молча расцепил удерживающие его ладони, вернул меч в ножны, даже не вытерев с него кровь, подхватил упавший дасюшэн и снова накинул на плечи перепуганного омеги. Цзинъи попытался было вывернуться из твердой хватки, однако Жулань ему не позволил: уверенно схватился за кончик налобной ленты и, стянув ее с чужого лба, обернул вокруг запястья несколько раз.       — Она всегда была моей, — глухо сказал он, прижался к белому шелку губами, а затем с поразительной уверенностью подхватил пискнувшего Цзинъи на руки. Унося притихшего, заплаканного омегу с поля боя, Жулань был готов навсегда исчезнуть из ордена. Отдать Цзинъи было выше его сил.       А мерзкие запуски и их проклятые законы и закономерности ему до ужаса надоели. Дядя Вэй, по крайней мере, всегда останется на его стороне, даже если на них откроют охоту.

***

      …Полыхало рубиновым. Вэй Ин чувствовал себя крохотным среди битвы и звенящих клинков. Запах гари горчил в горле, забивал легкие, заставлял со временем забыть, как правильно дышать. Крики звенели в ушах, страх порождал каждый новый всхлип и детский визг. Вэй Ин полоснул противника по животу, ловко развернулся прямо в движении, а затем снес ему голову. Кровь хлынула с обрубка шеи, но Вэй Ин уже продирался сквозь кровожадное пламя и опаляющий жар. Мимо мелькало пурпурное, вперемешку с белым, едва знакомым болотным и алым. Вэй Ин поднырнул под обвалившуюся, но все еще крепкую балку, брезгливо вытер орошенное ржавыми пятнами лезвие меча о собственный рукав, а затем прищурился. Он не мог разглядеть цвета своего ханьфу, даже когда поднес рукав вплотную к глазам. Почему-то сейчас это казалось неимоверно важным. Важнее, чем было до… «Где я вообще? — подумал Вэй Ин напряженно и украдкой выглянул из своего укрытия. На площадке метались в страстном, но убийственном танце смутно знакомые мужчина и женщина. Черты их лиц походили на смазанные пятна краски. — И кто я?» Надрывный вопль донесся совсем рядом. Вэй Ин спешно вскочил на ноги и рванул на звук. Тьма надвигалась на него со всех сторон, давила свинцовой тяжестью, наблюдала за ним сотнями, нет, тысячами глаз. Мертвых глаз. И лишь парочку он помнил достаточно хорошо. Одни — пронзительные и яркие, подернутые ледяной коркой и полные безумной нежности одновременно. Янтарные. Другие — присыпанные пеплом, переливающиеся жестким фиалковым цветом, они были полны застарелой боли, черной ненависти и непонятного облегчения. А третьи — третьи почему-то казались ему все еще живыми… Вэй Ин с остервенением помотал головой и ускорился; он не мог этого видеть, тьма любила его в каждой из жизней. Она бы с ним так не поступила. Вэй Ин загонял себя сам в ловушку. Новый крик раздался за поворотом. Вэй Ин легко перепрыгнул через нагромождение камней, юркнул в переулок, проехавшись мысками сапог по мелкой крошке, и замер, напуганный. Детская колыбель была накрыта траурной тканью. Пламя лениво, словно бы боязливо, пожирало грязные концы. Вопль перешел в металлический скрежет и неясные захлебывания. Так рыдали разбитые души или демоны, заточенные глубоко под землей. Вэй Ин облизал потрескавшиеся от ветра губы, сглотнул с видимым трудом. Подойти к крохотной кроватке было почти что подвигом. Но почему? Почему же ему так страшно? Почему колыбель вообще стояла посреди искореженной улицы и охваченного войной города? Рыжие языки пламени охватили деревянные ножки, лизали их с неутолимым голодом, покрывали черным и сжирали дотла. На белой ткани проступило кроваво-черное пятно. Вэй Ин отдернул саван резко, колеблясь лишь первые доли секунды, а затем неистово закричал. Развороченные ребра младенца частоколом выпирали наружу. В пустых глазницах собрались озера багряно-черной крови, в горле булькали надрывные хрипы, и вместо плача выходил душераздирающий металлический визг, каким голосили темные твари. Вместо сердца у младенца призывно пульсировало багряное око с тонкой щелкой зрачка по центру. И Вэй Ин против воли протянул к нему руку. «Да, малыш, так правильно. Я — единственное дитя, которому ты можешь дать жизнь», — шептало оно в голове змеиным переливом, рвалось к протянутой ладони, пытаясь вырвать удерживающие его нити-сосуды. Вэй Ин чувствовал, что внутри него что-то надломилось. Должно быть, это заглох ужас, а вместе с ним и крик. Он уже почти коснулся обольстительного ока, когда его рассеянный взгляд зацепился за нефритовую подвеску с белой кисточкой на конце и одеяльце, расшитое лотосами и восходящим в облаках солнцем. Вэй Ин опасливо замер и потянулся уже к ним под разочарованный стон коварного ока. У его сына должны были быть яркие янтарные глаза, но вместо них зияла зловещая чернота. Но почему он решил, что именно янтарные? Разве не фиалковые, не серые со светлыми вкраплениями у зрачка? Какой же у них был цвет?.. Вэй Ин схватился за подвеску кончиками пальцев, и прежде чем тьма с ломким визгом выбросила его прочь, разглядел высокую фигуру с окровавленным клинком.       Вэнь Жохань едва успел увернуться от острого жала, в которое обратился мрак. Он судорожно скатился с общего ложа, подхватился одним стремительным рывком и в пару ловких прыжков добрался до своего кинжала. Стоило только ему выскользнуть из ножен, как тьма с металлическим воплем бросилась на Жоханя со всех сторон. Он неловко отбился от первой голодной тени, что тянула к нему уродливую пасть, одним мощным толчком светлой ци отбросил остальные назад. Рука привычным движением скользнула за пазуху нижних одеяний и выхватила парочку-другую огненных талисманов. Жохань очертил ровный круг возле себя, сложил новое заклинание, готовый к любому нападению, однако тьма, гадко хихикая, застыла на месте. Вязкая мгла едва колыхалась по покоям, мягко обтекала мебель, словно вода, однако нигде в ней Жохань не мог разглядеть дымного силуэта Вэй Усяня.       Что же могло привидеться его супругу на этот раз? Конечно, он и раньше видел кошмары, после которых вскакивал с громким воплем, призывая к себе темную ци и пытаясь напасть, однако никогда, никогда прежде Жохань не видел, чтобы чернота полностью заволокла покои.       — Усянь? — совершенно спокойно позвал его Жохань и осторожно развернулся всем корпусом. Тело его, вопреки интонации, было напряжено до предела и терпеливо ждало удара. Который, впрочем, не заставил себя долго ждать.       Мгла расступилась перед своим господином всего на какое-то жалкое мгновение, однако опытный Жохань успел уловить малое колебание. Он ловко выставил клинок перед собой, и тот тут же сошелся в яростном танце с чужим мечом. Суйбянь прокатился с ломким визгом до самой гарды, оцарапал Жоханю щеку, однако тот даже не дрогнул. Узкие щелочки глаз полыхнули рубиновым огнем, появившись из дымки всего на миг, а затем меч снова скрылся в темноте. Следующий разящий удар пришел уже совершенно с другой стороны, но был уверенно отражен. Поймать тонкое мужнино запястье у Жоханя получилось лишь с четвертого раза. Пальцы его крепко сжались в кольцо, причиняя боль, однако Усянь был сильнее. Рывок едва не сбил Жоханя с ног. Запястье выскользнуло из его хватки, как верткая лисица, и снова скрылось в черноте.       — Усянь, успокойся, — твердо попросил Жохань. — Что бы ты не увидел — это всего лишь сон. Тебе еще нельзя сражаться, — он попытался вразумить своего омегу, однако рассудок того явно был подернутой пеленой гнева и тумана.       — Как же я вас всех ненавижу, проклятые Вэни, загубившие нам жизнь, — внезапно прошептала тьма сорванным голосом Усяня совсем рядом с альфой. — Это все из-за тебя. Да… Да! Из-за тебя! — удар Жохань удачно угадал. Он ловко поднырнул под руку Усяня, схватил его повторно и дернул к себе в огненное кольцо.       Омега вывалился из мглы с одичалыми глазами и шальным, широко распахнутым оком на тыльной стороне ладони. Всклокоченный, с агатовыми лентами мрака, раскинувшимися за спиной, словно крылья, Усянь походил за могущественную нечисть. Напуганный и уязвимый, но в то же время переполненный иррациональной силой и жаждой убивать. Выбить у него из рук Суйбянь получилось далеко не с первого раза. Омега бился в крепкой хватке, как птица в клетке, и каким-то загадочным образом умудрился оцарапать альфу еще несколько раз. Порезы противно ныли, слабо кровоточили, но в целом не представляли какой-либо угрозы. Мрак успокоить было гораздо труднее. Тот бросался на защиту маленького господина с самоотверженной жадностью, скалился едва ли не по-звериному и уступать совершенно не собирался.       Усянь метался в руках, кричал одно единственное: «Ненавижу!» на высокой ноте, пока Жохань, сплюнув кровь, вливал в него небольшими порциями светлую ци.       — Давай же, Усянь, приди в себя, — уже с явным раздражением прорычал альфа и довольно грубо встряхнул омегу за плечи. Великие небожители! Если он продолжит так дергаться, то может снова открыться внутреннее кровотечение!       Усянь затих неожиданно и резко. Просто замер сломанной куклой в руках Жоханя, доведя его едва не до ужаса. Какое-то время он ждал новой вспышки мужниной агрессии, готовился к нападению, однако чужие веки медленно сомкнулись, скрывая алую радужку. Казалось, опасность миновала, однако спокойствие это было обманчивым. Короткий, но мощный удар темной ци пришелся аккурат в нижний даньтянь. От неожиданности Жохань отпустил Усяня и отшатнулся на несколько шагов. Золотое ядро вспыхнуло болезненным пожаром, кровь пошла горлом, и Вэнь Жохань неловко согнулся в тревожном кашле. Недооценивать силы супруга было величайшей глупостью, пусть тот еще и не до конца восстановился после чистки.       Тьма, злорадно усмехаясь, любезно подала Усяню меч, и тот было шагнул вперед, когда дверь их покоев с грохотом распахнулась.       — Папа! — звонкий юношеский голос вывел Вэй Усяня из своеобразного транса. Он пару раз моргнул и осмотрелся. В каждом его движении скользило столько неподдельного удивления, что Жохань едва удержался от колкого замечания.       — А-Сюй? — не слишком уверенно спросил Усянь. — А-Сюй… — уже с явным облегчением выдавил из себя омега, сгреб старшего сына в охапку и замер так, прижимаясь тесно-тесно. Металлический оттенок постепенно сменился душистой черемуховой сладостью. Отческий аромат ласково окутал Вэнь Сюя со всех сторон, как пуховое одеяло, ограждая от прочего мира и защищая.       — Отец? — робко позвал чуточку обескураженный Вэнь Сюй. Звук вышел немного сдавленным из-за надежных объятий, однако юный альфа даже не пытался отстраниться от омеги.       — Все нормально, — немного подумав, кивнул Жохань. — Усянь всегда становился более агрессивным перед цветом с альфами, — сказал он и, словно почувствовав немое удивление сына, продолжил: — Это другое. Ты для него — ребенок, А-Сюй.       Вэнь Сюй едва различимо кивнул, вполне удовлетворенный ответом. А Жохань, наконец отплевавшись от крови, нахмурился. Нужно было дождаться, пока Усянь не задремлет в руках сына, прямо так, а затем осторожно перенести его обратно.