Чужие грезы

      Мягкие руки перебирали ему волосы, распутывая тяжелые косички у висков, когда Цзян Чэн проснулся. Ласковый родительский аромат мягко стелился по его покоям, окутывал его самого с ног до головы в плотный, но не спертый кокон, заставлял чувствовать себя в безопасности. Альфа лениво приоткрыл один глаз: смазанные густые тени лежали плотным покрывалом на полу, и робкий бледный свет с трудом пробивался сквозь плотные занавеси. Цзян Чэн сонно ткнулся кончиком носа в отцовское бедро, чуть подумав, все же осторожно пристроил тяжелую голову ему на колени под тихий смешок, а затем с огромным удовольствием оплел жилистыми руками округлую фигуру отца, обнимая бережно, но крепко.       — Снова бродишь во сне? — как-то совсем вяло поинтересовался Цзян Чэн, неосознанно обращаясь к отцу без должного уважения, выказываемого при свете солнца. Губами он ткнулся в напряженный живот, обтянутый тонкой тканью нижних одежд, из-за чего звук вышел немного неразборчивым и приглушенным. По-хорошему, Цзян Чэну бы раздосадовано фыркнуть по привычке, да начать бурчать про то, что на улице уже довольно зябко, а отец беспечно ходит без накидок, еще и с большей долей вероятности, босой.       — Прости, что разбудил, — с виноватой покорностью отозвался отец и, наверняка, улыбнулся уголками губ так, как умел только он один. — Я не смог заснуть без моей госпожи и подумал, что ты еще не спишь, — мозолистые пальцы снова запутались в длинных прядях и принялись приятно массировать кожу головы. Цзян Чэн что-то промычал в ответ и чуть отодвинулся от живота: малыш уже активно пинался, а Цзян Чэну бы очень не хотелось получить по лицу. Как только отец с этим справлялся? Присутствие матушки или его самого, неизменно влекло за собой повышенную активность крохи внутри отца, а тот только добродушно смеялся на их уязвленно-обеспокоенные лица. Мол, малыш просто хочет поскорее познакомиться со своей матерью и старшим братом.       — Матушка все же повела адептов на ночную охоту? — раздраженно поинтересовался Цзян Чэн, нахмурившись. — Вы поссорились? — тут же спросил он, смутно припоминая сквозь сонную дымку, что вспыльчивая матушка предпочитала вымещать свои гнев и злобу в борьбе с тварями, а не на ранимого отца, особенно когда он столь чувствителен. Ну… Или на самого Цзян Чэна, когда тот неудачно попадался ей под руку.       — Нет, все хорошо. Я сам предложил ей развеяться. Не все же время сидеть со мной в Пристани, верно? А твоя матушка давно не была на охоте, да и адептам иногда полезно вспомнить, что ты не всегда будешь вытаскивать их из болот и лап лютых мертвецов, — довольно деликатно заметил отец, тонко намекая о привычке любимого сына вытаскивать своих подчиненных из различных передряг, независимо от их сложности. Ян Ли частенько беззлобно подтрунивала над ним из-за этого, а затем сама проваливалась в какую-нибудь трясину по пояс и смотрела на брата виновато и чуточку жалобно.       Цзян Чэн фыркнул довольно красноречиво, всем своим сонным видом показывая, что он думал о способностях большинства адептов. Сам он в их возрасте вполне мог справиться с серьезной ночной охотой без помощи старших заклинателей и предпочитал расследовать сложные дела, которые напрямую касались необычных темных тварей. На помощь строгой матери полагаться не приходилось — она, скорее, позволила бы лютому мертвецу немного погрызть Цзян Чэна, прежде чем убить мерзкую тварь. А потом стала зачитывать не менее противные нотации, которые он знал едва ли не наизусть. Цзян Чэн невольно представил, как распекала сейчас несчастных адептов матушка, растерянных и напуганных больше ее недовольством и грозным видом, нежели тварями, и ощутил невольное сочувствие. Воспитание в принципе давалось матушке с большой натяжкой; когда Ян Ли была ребенком, она держала ее на вытянутых руках и глядела на усмехающегося отца с таким ужасом в глазах, что Цзян Чэну становилось смешно. Сам он довольно легко управлялся с крошкой-сестрой, старательно пытаясь не показывать матушке превосходства, однако та быстро замечала самодовольный огонек в его взгляде и стремительно покидала семью под примирительным отцовским: «Не гневайтесь, моя госпожа, еще научитесь». Матушка злобно цедила в сторону Цзян Чэна, что не все альфы умеют образцово обращаться с маленькими детьми, — это, в первую очередь, обязанность омег! — а затем скрывалась во внутреннем павильоне с видом крайне уязвленным.       — Сегодня вечером пришло письмо от главы Вэнь на мое имя, — выдержав определенную паузу, начал отец со всей осторожностью, на которую был способен. О короткой стычке, что произошла между Цзян Чэном и верховным заклинателем во время вылазки на Змеиные хребты, он знал со слов лекаря и то, довольно расплывчато. Мастер Ши Си коротко поведал главе о серьезном ранении сына и каким образом тот его получил. Этого знания ему было более, чем достаточно, чтобы сделать соответствующие выводы. Цзян Чэн подозревал, что отец даже догадывался, на какой почве произошла битва, но предпочитал тактично промолчать.       — Через семь ночей он приглашает заклинателей именитых орденов в Безночный город, чтобы лично обсудить детали предстоящей ночной охоты в Каньоне, — сказал отец и как-то тяжело вздохнул. — А-Чэн, признаться честно, я бы предпочел, чтобы на встречу отправилась моя госпожа, а не ты. Я все понимаю, пожалуйста, не злись и дослушай, — устало попросил отец и ощутимо надавил альфе на голову рукой. Грозовой аромат мгновенно развернулся в покоях в полную силу, пригвоздил сжавшегося отца к одному месту и принялся агрессивно сдавливать.       — Ничего ты не понимаешь, — желчно выдавил Цзян Чэн сквозь зубы. Взгляд его, до этого расфокусированный, приобрел лихорадочный хищный блеск. Поначалу он даже нервно дернулся, чтобы подскочить с чужих колен, однако быстро передумал. Выдохнул шумно и принялся мысленно считать до тысячи, усмиряя громоздкую ауру. Гнев клокотал у него в груди разъяренным зверем, метался в клетке из ребер и скалился довольно красноречиво. Ненависть, всколыхнувшись в душе, потянула за собой нестерпимое желание убивать. Хотелось тут же сорваться прочь и выместить свою злость на тренировочном поле, громя Цзыдянем все, что только попадется под руку.       Отец, в конце концов, не был виноват и не должен был страдать из-за его вспышки. Вернуть правильное дыхание и сконцентрироваться на бурлящих потоках ян оказалось сложнее, чем Цзян Чэн думал изначально. Золотое ядро постепенно перестало нервно дрожать в нижнем даньтяне, каналы, раздираемые энергией, наконец пришли в норму. Цзян Чэн шумно выдохнул и почувствовал, что все же прилетело крохотной пяткой по затылку. Кроха внутри отца защищал своего папу, как мог, и это заставило Цзян Чэна на время отпустить дикую палитру чувств, которые раздирали его изнутри. Вместо них пришла странная обида и вполне уместная горечь.       — Я не хотел… Прости, — сдавленным, но все еще резким шепотом позвал Цзян Чэн. Повел себя, как вспыльчивый юнец, аж стыд берет! Мало матушка в свое время укрощала его дурной нрав, мало плетей на спину навесила, надо сильнее, чтобы шрамы расползлись по коже, а контроль отпечатался в памяти, как тушь на свитке. — Но мне нужно. Понимаешь?..       …как меня ломает вдали от него? Как внутри разливается глубокая печаль и как болит душа? Понимаешь? Понимаешь ли ты то, что не могу понять даже я сам? — повисло в воздухе острое и болезненное.       Цзян Чэн пристыженно замолк, поглощенный смятением, будто дитя, пойманное за мелким баловством и теперь отчаянно пытающееся хоть как-то оправдаться в глазах родителей. Самое ужасное — отец понимал и принимал. Не думал, что до подобного дойдет, считал, что мимолетное увлечение Цзян Чэна позволит ему открыть новые горизонты в отношении других омег… Позволит ему научиться свободно чувствовать себя в окружении сладковатых ароматов и пристальных очарованных взглядов, найти наконец себе достойного супруга среди нежных цветов. Как сильно он ошибся! Особенно когда сам позволил этой запретной симпатии расцвести, обратившись крупными бутонами первой, самой трепетной и драгоценной влюбленности. Нет, уже даже не влюбленности.       «Любви», — с тихой грустью подумали они. Ведь заглушить голос сердца чувством долга было так же сложно и маловероятно, как победить одного из князей демонов в одиночку, не приложив к этому и капли усилий.       — Я прошу тебя, А-Чэн, будь осторожен, — надломлено попросил отец, неловко сгорбившись и забавно кряхтя от тяжести, прижался теплыми губами ко лбу Цзян Чэна. Столько надежды и любви было в этом незатейливом жесте, что альфа на мгновение задохнулся. От всего, что разом нахлынуло. Прикрыл глаза, чтобы совладать со своими эмоциями. О! Как он был благодарен отцу. За то, что тот всегда оставался на его стороне, что бы альфа ни сделал или ни сказал; за то, что просто был рядом и терпеливо сносил все его недостойные порывы.       — Скажи мне лишь одно — это действительно того стоит?       — Он достоин даже большего, — совершенно серьезно сказал Цзян Чэн, и улыбка — непривычно мягкая, полная едва сдерживаемого восхищения — тронула губы. Волнительный образ быстрыми мазками возник перед глазами, разлеты теней от туши обратились густым мраком, которым так ловко и уверенно повелевал Вэй Усянь; акварельные краски, плавно изогнувшись, обратились сияющими глазами и тонкими кистями рук, а пятно киновари заменила ему ханьфу и ленту в волосах.       — Тебе не стоило влюбляться в господина Вэя. Это может кончиться довольно печально, — без намека на укоризну проронил отец и погладил Цзян Чэна по лицу кончиками мозолистых пальцев. Незамысловатая ласка, казалось, окончательно сбила воинственный настрой альфы, несмотря на жестокие, но правдивые слова.       — Как тебе не стоило мне в этом потакать, — с иронией напомнил Цзян Чэн и закрыл глаза. Говорить об этом не хотелось. Хотелось, чтобы все проблемы разрешились сами собой по утру, чтобы проклятые кошмары, которые полнились чудовищами с винными бликами в глазах, наконец отступили и дали ему в кои-то веки хорошо выспаться. Хотелось очнуться в любом другом мире, где Вэй Усянь носил пурпурную форму и колокольчик духов Юньмэна, улыбался ему без всякой оглядки на верховного заклинателя и позволял носить на руках, когда альфе вздумалось.

***

      Вэй Ин просматривал клановые увесистые свитки, завернувшись в тяжелые черные занавеси на подобие кокона, когда к нему в покои, коротко постучавшись, вошел Вэнь Сюй. И тут же взволнованно замер в проходе. Было что-то удивительное и трепетное в омегах перед цветом; что-то такое, что заставляло альф, всех без исключений, испытывать странный восторг. Пусть даже этим самым омегой был собственный отец, уязвимый и особенно домашний, полный мягкого уюта и удивительной чуточку влекущей красоты.       — Папа? — осторожно улыбнулся Вэнь Сюй, боясь спугнуть поразительное видение. Чарующий аромат черемухи с нижними яблочными нотками приветливо раскрылся навстречу неловко потупившемуся сыну. Обернулся вокруг ласковым зверьком на подобие теплого воротника, и Вэнь Сюй против воли почувствовал странное благоговение.       — Да, это я, — неизменно весело кивнул Вэй Ин и, сам того не замечая, поправил сползшую с плеча занавесь. Вэнь Сюй, казалось, на мгновение забыл, как дышать. Это выглядело столь естественно и мило, что улыбка сама по себе тронула уголки его губ. Как же волнующе было бы увидеть когда-нибудь своего омегу перед цветением таким же мягким и нежным, без привычной строгости и сурово поджатых губ… На ум тут же пришел второй господин Лань, и Вэнь Сюй ощутил, как предательски быстро забилось сердце в груди, а к щекам прилил стыдливый румянец. Он судорожно тряхнул головой и постарался отогнать от себя пленительный образ в белом ханьфу.       — Как ты себя чувствуешь? — непривычно робко поинтересовался Вэнь Сюй, замялся на пороге, как смущенная девица перед первой брачной ночью. Отец предупреждал его, чтобы он относился к папе со всей осторожностью, на которую только был способен. Пусть несколько ночей назад омега и принял его за своего ребенка, окутав заботой и нежностью, однако никто точно не мог предугадать, как он поведет себя в следующий раз. Тем более, что Вэнь Сюй едва ли бы смог справиться с внезапной атакой темной ци или отческого меча.       — Как обычно, — лениво отмахнулся от чужих беспокойств Вэй Ин и снова с головой закопался в многочисленные свитки. Вэнь Сюй, ступая мягко и бесшумно, пересек покои и медленно опустился рядом с задумчивым отцом. Тот сразу же сцапал старшего сына за локоток и подтянул к себе под бок, закутал медленно, но верно пунцовеющего альфу в те самые занавеси, из которых смастерил себе временное пристанище. А потом и вовсе пристроил Вэнь Сюя в коконе из своих рук, старательно угнездив подбородок на каштановой макушке.       Пусть Вэй Ин и воспринимал Вэнь Сюя как своего кровного сына, однако порой он забывал, что тот представился альфой довольно давно и ребенком мог считаться лишь в сознании омеги. Если бы отец сейчас застал их в столь… двусмысленном положении, то от хозяйского крыла в Знойном дворце в который раз остались бы лишь призрачные воспоминания. А сам Вэнь Сюй, скорее всего, уже прозябал бы остаток своих лет где-нибудь в лекарском крыле, окруженный ужасом и резким ароматом целебных трав. В лучшем случае. Хотя сам альфа предпочел бы гордо и достойно умереть от руки отца, нежели трястись на кушетке в ожидании суровой и беспринципной Вэнь Цин.       Вообще-то Вэнь Сюй изначально зашел, чтобы просто проверить самочувствие папы, а в итоге попался в его сети, как глупая бабочка в паучьи путы. Вот только омега вовсе не собирался его есть, скорее, задушить в нежности и ласке. И это было… потрясающе. Так приятно и тепло, так надежно в этих руках, совсем как в детстве, когда испуганный грозой Вэнь Сюй прибегал в отческие покои и искал успокоения в его объятиях. Чувство было почти забытым, робко теплилось в груди, постепенно пробуждаясь и скидывая с себя ледяные оковы. Хотелось просидеть в приятном умиротворении весь день, позабыв про работу, и глубоко дышать сладковатым ароматом черемухи. А если еще и прикрыть глаза, то вполне можно представить, что за окном буйствовала яркая весна, а возле открытых окон раскинулись массивные белые гроздья того самого дерева. Вэнь Сюй робко откинулся отцу на грудь и пристроил затылок у него на плече. Ничего не случится, если он немного так посидит, забывшись, правда? Цишань Вэнь не падет, небо не содрогнется, а земля не развернется бездонным разломом.       За этими мыслями Вэнь Сюй не заметил, как постепенно задремал, согретый и убаюканный слабыми покачиваниями омеги. Проснулся лишь тогда, когда тот аккуратно потянулся к небольшому чайнику, который стоял неподалеку. Вздрогнул от неожиданности, распахнул темные глаза, но не подорвался с места, как изначально планировал. Отец удержал его, почти не применяя силы.       — Лежи-лежи, ты мне не мешаешь, — тепло улыбнулся он и с победным кличем таки подцепил чайник вместе с парой пиал. Ловкими движениями он скатал высушенные свитки, небрежно отпихнул от себя ногой полную тушницу, не боясь оставить на полу и занавесях грязные пятна, а затем отбросил от себя надоевшую кисть. Чайник Вэнь Сюй у него все-таки мягко забрал из рук и разлил горячий напиток самостоятельно. Над пиалами тут же поднялись тонкие клубы пара, а в воздухе разлился тягучий медовый аромат.       — Прости, пап, у меня еще много работы. Я лучше пойду. Но, если хочешь, могу заглянуть к тебе вечером. Есть кое-что, что я хотел бы обсудить с тобой… — Вэнь Сюй неловко замялся и судорожно отвел взгляд от заинтересованного вскинувшегося отца. — Ну… Как с омегой, — не очень разборчиво промямлил альфа, а затем судорожно выскочил из чужих покоев, пока чуточку ошеломленный Вэй Ин не пришел в себя.       — Ох уж эта весенняя пора, — беззлобно рассмеялся Вэй Ин, кажется, догадываясь, о чем именно, вернее, о ком, хотел поговорить его старший сын. Да и в целом об омегах и периодах их цвета дети знали сравнительно немного. Неудивительно, что Вэнь Сюю захотелось разобраться с этим подробнее, когда появился омега, который заставлял его сердце взволнованно трепетать.       Сам Вэй Ин в этот деликатный период становился до ужаса уязвимым и нервным. С одной стороны, ароматы чужих альф его раздражали, хотелось перегрызть им глотку, чтобы даже не смели смотреть в его сторону, не то что подойти. А с другой стороны… Безумно хотелось кого-нибудь обнять и не отпускать долго-долго. Тихонько мурлыкать себе под нос какой-нибудь простой мотив, перебирать пальцами складки одеяний и нежиться в ответном тепле. В такие мгновения к Вэй Ину неизменно приходили воспоминания прошлых запусков, которые он почему-то не желал прогонять. И даже теперь, медленно потягивая из пиалы чай, в голову его закралась невысокая фигура альфы, с которой он когда-то ощущал нечто близкое к покою.       …Мадам Цзинь присматривалась к старшему наложнику своего супруга, и в который раз в ее душе поднималась волна удушливого гнева. Он постепенно заполнял все ее естество, как вода — сосуд, ощутимо давил на плечи и виски. В груди ворочался колючий ком, а в голове упорно билась мысль — низкая, но вполне справедливая: «Гуаньшань такой красоты не заслужил». И дело было отнюдь не в харизме и привлекательном облике высокого наложника. Вернее, не только в них. Под хищной красотой и плавной грацией крылся опасный соперник. Острый ум и высокий уровень совершенствования делал его умелым воином и хорошим стратегом. В отличие от остального цветника, Вэй Усянь предпочитал пустым беседам — книги о войне и нечисти, а сладостным вечерам в объятиях Гуаньшаня — спокойные прогулки по городу с парочкой сосудов вина наперевес.       Лимонный отсвет от бумажных фонарей прокладывал ему дорогу в вязкой мгле, его неровные пятна лежали на мощеном камне, и наложник Вэй забавно перепрыгивал от островка к островку, как маленький беззаботный ребенок. Полы его длинных рукавов, словно живые, взлетали вверх, волосы рассыпались по плечам обсидиановыми нитями с алым переливом ленты, а лицо вмиг приобретало столь мечтательное и счастливое выражение, что даже мадам Цзинь засматривалась. Смех звенел следом ярко и громко, был полон чарующих переливов и незнакомых нот.       Неудивительно, почему Гуаньшань так отчаянно жаждал внимания своего драгоценного наложника.       Дружба Вэй Усяня и мадам Цзинь началась довольно странно, но, пожалуй, вполне закономерно. Сошлись два одиночества, запертые в Башне Кои, как птицы в золотой клетке. Они тянулись друг к другу, полные невысказанных тревог и разочарований. Мадам Цзинь ненавидела свой брак, ненавидела саму мысль, что она обязана прогибаться под слабовольного мужчину, который отставал от ее совершенствования не на один порядок, ненавидела мысль, что собственных детей у нее никогда не будет. А наложник Вэй… Явно испытывал схожие чувства, когда отнекивался от внимания главы Цзинь.       Они сошлись на глубинной неприязни к Гуаньшаню спустя несколько неловких встреч посреди города. Мадам Цзинь подошла к нему, когда наложник Вэй лихо отплясывал с каким-то простолюдином-альфой и смеялся до жути заразительно. Мадам Цзинь впервые видела его таким живым и искренним, скинувшим ворох напускной вежливости, в которую он был закован, как в броню. И, стоило признать, этот наложник Вэй ей нравился больше, чем тот, которого она видела каждый день в Башне Кои. Аромат чистого омеги привлекал свободных альф, словно пламя — наивных мотыльков, и те слетались к Вэй Усяню, полные изысканных комплиментов и пустых надежд.       Мадам Цзинь фыркнула насмешливо.       Умелый обольститель не смог добиться от этого статного омеги ничего, кроме парочки неохотных поцелуев и брезгливых, вынужденных объятий, но каждый мнил себя в чем-то достойнее и лучше. Ведь именно на него должен был обратить свое внимание омега!       Однако Вэй Усяня не интересовали ни власть, ни богатство, ни красота Гуаньшаня и прочих господ. От медовых речей его воротило, а от обилия золотых оттенков болезненно рябило в глазах. Вэй Усянь задыхался в Ланьлине. Рвался из него на волю, но неизменно оставался, стоило только двум сыновьям главы Цзинь тоскливо на него взглянуть и прильнуть к теплому боку в поисках отческой ласки. Вэй Усянь этих детей любил всем своим сердцем. Всегда трепетно сжимал их в крепких объятиях, заключал в плотный кокон родительского аромата, и едва ли не мурлыкал от счастливых улыбок, которые появлялись на их лицах. Наложницы на эти нежности фыркали и гордо удалялись, скривив губы в отталкивающей гримасе. Цзинь Жулань и Мо Сюаньюй интересовали их ровно настолько, чтобы знать об их существовании.       Мадам Цзинь оставалось лишь тихо злорадствовать про себя: Гуаньшань из покоев старшего наложника выскакивал неизменно нервный и злой даже спустя долгие годы. Дрожал от жгучего желания, что разъедало нутро, как каленое железо, пытался неловко прикрыть веером последствия короткой встречи, красноречиво выпирающее даже через слои ханьфу, а затем шипел проклятия под насмешливым взглядом мадам Цзинь. Уже этот факт вызывал в ней неукротимый восторг. Столько лет прошло, а старший наложник все еще стоек и непоколебим в своей неприязни. Все еще не протянул между ними нити даже элементарного уважения, не то что доверия.       На самом деле… Несмотря на все омерзение, чувство прекрасного у проклятого Гуаньшаня было не отнять.       Вэй Усянь — ядовитый цветок с резными листьями — привлекал ее саму ничуть не меньше. Мягкий шлейф его ягодного аромата каждый раз застигал ее врасплох посреди коридоров, когда омега порывисто шагал мимо, чуть коснувшись чужих рукавов своими собственными. Заставлял замирать каменным изваянием, невольно вдыхая чудный запах глубже. Собственная аура — тяжелая и резкая, отдающая оттенками еловой смолы, — тут же взволнованно оживала. Тянулась к старшему наложнику с кокетливой заинтересованностью, предательница! Окутывала его настойчиво со всех сторон, как в теплую шаль, и мадам Цзинь не без удовольствия наблюдала, как неловко и будто бы чуточку польщенно замирал Вэй Усянь, сбиваясь с шага. С жадным блеском в глазах ловила сокровенные моменты, предназначенные лишь ей одной. Когда на чужие узкие губы ложилась слабая улыбка, а в грозовых омутах вспыхивали вполне очевидные хитрые искры. Когда он будто специально откликался аурой на ее заигрывания.       Открыв в себе эту внезапную увлеченность, мадам Цзинь — обычно хмурая и строгая — теперь с педантичной вдумчивостью изучала различные напитки и с азартом гоняла трусливого Гуаньшаня подальше от покоев старшего наложника. Чтобы затем коротко постучаться к нему самой и уверенно раздвинуть створки, дразня любимым вином. Супруга она, в конце концов, никогда не любила, своего омеги не имела, так почему бы и нет?..       В тот раз вечер начался с задумчивого молчания и терпкого вина, щедро сдобренного иноземными специями. Мадам Цзинь специально ходила на край города, чтобы найти что-то особенное. Что-то такое, что они оба с удовольствием запомнят, а может, разопьют как-нибудь еще разок.       Алкоголь приятно горчил на языке, чуть обжигал горло и в целом имел достаточно специфичный вкус. Вэй Усянь цедил его мелкими глотками, блаженно жмурился, смакуя, казалось, каждую каплю, и смотрел открытым, чуточку хмельным взглядом. На этот раз вино попалось крепче обычного. Мадам Цзинь от выпитого занятно раскраснелась щеками, однако трезвого ума и ловкости движений нисколько не утратила. Предательский румянец постепенно переползал с лица на длинную шею и открытые плечи, и мадам Цзинь пожалела, что не набросила сверху газовую накидку. Она сидела к омеге близко-близко, еще мгновение, одно выверенное движение, и ее рука вполне могла скользнуть на его бедро якобы случайным жестом.       Старший наложник прекрасно это видел, ощущал тепло чужого тела, однако ни словом, ни жестом не возражал. Это подкупало. Пьянило лучше всякого вина; ведь распутнику Гуаньшаню он едва ли позволял приблизиться к себе.       Сердце тут же сбилось с привычного ритма от этого осознания, однако вместо удовлетворения, мадам Цзинь вдруг захлестнула волна горькой ревности. Перед глазами сама по себе воскресла животрепещущая картина, которую она никогда не должна была застать.       Цзинь Гуаньшань сидел у ног Вэй Усяня, словно преданный пес, и, казалось, был внезапным счастьем окрылен. Заглядывал в лицо своего прекрасного наложника влюбленно, а руки его осторожно сжимали музыкальные пальцы. Гуаньшань поглаживал их, грел в больших ладонях, чувственно прижимался губами, ловил каждый взволнованный вздох омеги и глухо постанывал от удовольствия. Вожделение его совершенно не скрывали полы халата, густой аромат ластился к омеге, однако тот оставался пугающе равнодушен. Скорее всего, Вэй Усянь вознаградил его таким образом за какую-то услугу, и теперь стоически сносил укрощенные порывы похоти. Время от времени Гуаньшань слабо поддавался бедрами вперед, прижимаясь к чужим ногам, и потирался весьма недвусмысленно.       Слепая ярость затмила сознание всего на несколько жалких мгновений, а пиала все равно треснула в руке мадам Цзинь с характерным хрустом. Хорошо, хоть не до осколков.       Она скривилась, отставила испорченную утварь в сторону и стряхнула с руки винные капли. Мысль о том, что у Вэй Усяня была связь с мужчинами-альфами, не давала ей покоя и выводила из себя. А она и вправду у того была. Дурацкое воображение рисовало ей искаженное удовольствием лицо Вэй Усяня, его разметавшиеся по простыням волосы, обнаженное, покрытое испариной тело и приглушенные стоны… Выглядело это так правдоподобно, что во рту невольно собиралась слюна. Вдумчивый взгляд сам собой скользнул по ладной фигуре омеги, и мадам Цзинь почти наяву увидела то, как красиво он будет изгибаться на шелковых простынях. Для решения этого образа оказалось вполне достаточно.       — Наложник Вэй, скажи… — вкрадчиво позвала альфа, вздохнула с какой-то неясной тоской, а затем превратилась в суровую воительницу. Собранную и решительную, такую, какой она на самом деле являлась.       — Ты хоть раз был с женщиной-альфой? — с раздражающей усмешкой спросила мадам Цзинь, окидывая омегу крайне заинтересованным, почти бесстыдным взглядом. Она была готова принять обидную пощечину, взгляд, полный ненависти и пренебрежения, но вместо этого услышала позабавленный тихий смех. Почти шелест. Кажется, омега не счел нужным искать оскорбления там, где его не подразумевали. Облегченный вздох сам по себе вырвался из груди, и мадам Цзинь поспешно прикрыла губы рукой, пристыженная.       — Это предложение? — ничуть не переменившись в лице, спросил Вэй Усянь. — Потому как мое ложе действительно не помешало бы согреть… — последние слова омега жарко выдохнул в алые губы — чуть податься вперед и можно вполне вкусить их манящую сладость. Отнюдь не нежные пальцы мадам Цзинь медленно скользнули к бедру Вэй Усяня, сжали с намеком на осторожную ласку. Она взволнованно облизала губы и чуть прикрыла глаза. Правильно ли она поняла?..       — У тебя может остаться дитя после нашей связи, — благоговейным шепотом выдохнула мадам Цзинь, давая желанному омеге последнюю возможность отступиться. Возможность вынырнуть из страстного марева и опомниться. Понять, с кем он, где и что собрался совершить. Хотя, стоило признать, сама мысль, что этот омега будет носить ее дитя под сердцем, приводила мадам Цзинь в благоговейный трепет. Внутри все отчаянно кричало, призывало впиться отросшими клыками в длинную шею, чтобы оставить метку. Навсегда заклеймить Вэй Усяня собственным еловым запахом, стать ему надежной опорой и стеной, за которой можно было укрыться от угроз и неприятных липких взглядов.       В груди стремительно разливался знакомый жар, который альфа испытывала от близости тягучего ягодного аромата. Сердце дрожало где-то в гортани, внутри живота медленно стягивался тугой узел от осознания — он уже твой. Он не станет идти на попятную, когда сам столь нагло намекнул на совместную ночь, сулящую дикую страсть и последующее блаженство.       — Я еще не разучился заваривать отвар душицы, — с лукавой улыбкой заметил Вэй Усянь и легко пожал плечами. Провокационно провел кончиками пальцев по полумесяцу ключицы альфы, не скрытой шелковой тканью. Кожа у мадам Цзинь нежная, почти бархатная, тронутая легким загаром от постоянных тренировок на плацу. Вэй Усяню тут же нестерпимо захотелось прижаться к ней губами и осыпать мелкими поцелуями. В дымчатых глазах появились первые жадные искры, а затем медленно, но верно принялся разгораться огонь ответного желания. Мадам Цзинь с ликованием наблюдала за этими чистыми эмоциями и чувствовала себя чертовски польщенной. Никто еще никогда не смотрел на нее… так. Никто прежде не видел в ней альфу.       — Вот только с женщиной мне действительно не доводилось возлечь. Не смейтесь над моей неловкостью.       — Ни в коем случае, наложник Вэй, — промурлыкала мадам Цзинь, мягко отняла у омеги пустую пиалу и, отставив ее на стол, с поразительной легкостью подхватила Вэй Усяня под бедра. Подняла его играючи, рассмеялась задорно и громко, когда милый наложник слабо вскрикнул от неожиданности. Что ни говори, а силы мадам Цзинь было не занимать, а рядом с омегой хотелось совершать забавные глупости.       Мадам Цзинь быстро пересекла покои, неизменно мягко опустила омегу на воздушные простыни, легким взмахом руки погасив все бумажные фонари и задернув полог. В покоях тут же воцарился приятный полумрак, окутал очертания Вэй Усяня теплыми тенями и подчеркнул слабый румянец, который робко тронул его скулы. Золотые одежды раскрылись за его спиной, словно крылья, окружили его ореолом таинственного сияния, черный шелк волос зазмеился по подушкам, и мадам Цзинь на пару мгновений замерла в ошеломленном очаровании. Она все никак не могла решить, кого же видела перед собой — демона-искусителя, прекрасного в своем смущении, или возвышенного небожителя, который решил польстить ей своим внезапным визитом.       — Вы очень красивы, наложник Вэй, — прошептала альфа, ласково погладила чужую щеку и осторожно прижалась к губам, словно на пробу. Мягкие уста послушно разомкнулись навстречу, встретили ее напор с должным умением и тихим, взволнованным вздохом. Чуточку дрожащая ладонь Вэй Усяня плавно скользнула по покатому плечу мадам Цзинь, спустилась ниже и нерешительно замерла, стоило только дойти до груди. Ощущать упругую мягкость вместо перекатов мышц было довольно непривычно, но, стоило признать, весьма приятно.       — Сожмите немного сильнее, не бойтесь, — без всякой насмешки подсказала мадам Цзинь и прильнула к ладони сама. Она опустилась на Вэй Усяня всем весом, коротко сжала его бока, а затем скользнула руками за ворот ханьфу.       …Забавно, что в том запуске Вэй Ин действительно понес от женщины-альфы, сколько бы раз после их близости не травил себя мерзким отваром. Впрочем, эту ошибку он учел на будущее и подобного больше не допускал. Его тело стоически переносило настои и не отторгало плод, как бы омега ни старался, поэтому грядущее цветение нельзя было проводить рядом с альфой, как бы ни туманился жгучим желанием рассудок. Тьма защищала его чрево от нежелательного дитя и от мерзкой боли, однако больше она не могла делать это столь эффективно, как раньше. Оставалось лишь надеяться на свою силу воли и уважение супругом его желаний.       А что до боли… Вэй Ин привык терпеть. От подобного еще точно никто не умирал.