Чужие грезы

      Безночный город походил на руины — древние, полные кровожадных теней и голодных тварей, которые еще совсем недавно звались людьми. Искореженные здания с громким треском пожирало адское пламя. Его языки изгибались в хаотичном танце, словно заигрывали друг с другом, а затем с остервенелой жестокостью перекидывались на вопящих от ужаса адептов Цишань Вэнь. Те походили на ходячие факелы: выли столь жутко, что пробирало до костей, катались по земле в тщетных попытках хотя бы немного сбить пламя и унять боль. В воздухе разливалась дымная гарь, прогорклый запах испорченного масла и тошнотворный — паленых плоти и волос. Крики сливались в единую симфонию, громкую и душераздирающую. С такими звуками вполне могли распахнуться врата Диюя — не то скрип, не то надрывный визг.       Длинную лестницу, что вела в резиденцию, заполонили мертвые тела. Некогда ровные ступени превратились в грубо обтесанные каменные зубья; везде мелькали цветные вспышки ханьфу. С верхних ступеней лениво ползла темная кровь, сливалась с потоками от мертвецов и под конец походила на небольшую реку. Город внизу заполонили темные сущности, не ведающие страха или усталости. Кожа их стала землистой, глаза затянулись серой мутью, а вместо воплей из раздробленных гортаней слышалось лишь утробное рычание. А еще эти чертовы звуки флейты. Такие ломкие и визгливые, что Вэнь Жоханю хотелось зажать себе уши.       Он видел высокий силуэт, окутанный агатовыми лентами мрака, который застыл на вершине уцелевшей крыши Знойного дворца, и в нем горело желание убивать. Собственно, как и в самом Вэнь Жохане. Острое зрение не могло различить черт проклятого гипнотизера, ведущего за собой армию трупов, а чувствительный нос не мог определить с такого расстояния — озлобившийся ли омега перед ним или альфа. Ясно было только одно — силуэт (определенно мужской) алкал отмщения, чужой агонии и мучительно долгой смерти. Тревожные вести доносились до Вэнь Жоханя и раньше — армия противников крепчает, союз растет, а самоуверенный мальчишка в черном ханьфу с особой жестокостью убил его младшего сына и Сжигающего ядра. Искалечил их до неузнаваемости, нагнал кошмаров, словно был умелым демоном снов, а затем с глумливой улыбкой слушал, как те молят о пощаде. Чудом выжившие адепты (позже приконченные самим Жоханем за трусость и бег с поля боя), благоговейным шепотом рассказывали об алых, как кровь, глазах, о флейте, которую мальчишке якобы преподнес в дар сам бог смерти, о несмолкаемых криках…       Вэнь Чао погиб по глупости, из гордыни, — так роптали старейшины Цишань Вэнь тайком, когда думали, что Вэнь Жохань об их разговорах никогда не узнает. О, он знал. И, пожалуй, отчасти даже был с ними согласен. Если начал что-то — убедись, что дело доведено до конца. Нельзя было позволять щенку-Цзян и его служке выжить. Но, вопреки всему, Вэнь Жохань своего бездарного, самоуверенного отпрыска, который даже меч в руках нормально не мог держать, любил. Позволял все или почти все. Надо было быть строже.       Но самого Жоханя убил не мальчишка, обернувшийся демоном, не его шайка мертвецов. Его убило доверие. Он оказался не умнее сына, оставив спину открытой, уверенный как в своих силах, так и в верном помощнике. Гибкий меч пронзил его быстро и почти безболезненно. Сталь легко вошла в плоть, как по маслу, и пронзила сердце. Золотое ядро в нижнем даньтяне вспыхнуло коротко, потянулось, чтобы заменить собой жизненно важный орган, однако, как бы не рвалось, так и не смогло сдвинуться с места. Уже упав под ноги противникам, затухающее сознание Вэнь Жоханя выдало на удивление четкую мысль — на клинке гаденыша Мэн Яо был яд, отравляющий меридианы и золотое ядро.       Душа его потом скиталась по руинам города, силясь притянуть к себе темную ци. Поработить оставшихся в Цишань Вэнь мертвецов, но обряды, проведенные над каждым заклинателем в детстве, не давали ему стать мятежным призраком. Вэнь Жохань злился, упрямо цеплялся за свое жалкое существование и никак не мог уйти на круг перерождений. Забавно… Жестокий мальчишка, изувечив тела его адептов, не тронул души. А потом он со злорадством наблюдал за разыгравшимся представлением, когда обезумевшая толпа обнажила клинки против — как они его назвали? — Старейшины Илина, Вэй Усяня. Слепые, мелочные идиоты, поддавшиеся панике. Будь Жохань жив, он бы не позволил такому сокровищу ускользнуть из его рук. Пусть мальчишка умрет сейчас… Душу его не посмеют тронуть: Жохань очень постарается утянуть его за собой на круг перерождений.       Жохань проснулся от того, что его супруг тревожно завозился под боком, а затем уткнулся кончиком холодного носа куда-то ему в плечо. Вэй Усянь свернулся трогательным калачиком, уперся голыми ступнями ему в бедро и заполз под руку, чтобы согреться. Многочисленные одеяла и подушки, из которых тот совсем недавно сооружал себе гнездо, небрежно валялись на полу, а омега, потеряв источник тепла по привычке подлез к супругу. Темная ци выпивала из Вэй Усяня жар золотого ядра, впрочем, стараясь не навредить, поэтому он всегда мерз без согревающих талисманов в рукавах или огненных рун, тайком вышитых на одеяниях. Жохань когда-то давно занимался этим сам, пока Вэй Усянь не видел. Доверять подобную работу адептам было слишком опасно, а тот факт, что на одеяниях любимого омеги мог осесть чужой аромат, приводил в глухую ярость. Альфа осторожно погладил Вэй Усяня кончиками пальцев по щеке и отвел пару черных прядей, упавших на лицо. Во сне он так часто походил на воробушка — тот самый мальчишка, некогда с особым зверством уничтоживший Цишань Вэнь. Мальчишка, обратившийся прекрасным, ласковым омегой с несгибаемой силой воли, который обожал детей Вэнь Жоханя настолько, что готов был перегрызть за них глотку даже ему самому.       За одеялом пришлось наклоняться крайне медленно и аккуратно, чтобы не потревожить Вэй Усяня. Обычно он спал довольно чутко, если его не мучали кошмары минувших зим, однако медленно подступающее цветение давало о себе знать постоянной усталостью. Жохань осторожно подцепил край одеяла и одним ловким движением накинул его поверх супруга. Мягко замотал его в плотный кокон, прижался коротким поцелуем ко лбу и крепко обнял.       Память прошлых — жизней? Запусков? Что это вообще такое было? — приходила не сразу, а накатывала волнами. Моменты возникали в голове сами собой, раскрывались, как бутоны пионов по весне, порой красивые и полные цветы, а порой полные гнили и крови. Они постепенно складывались в единую мозаику, вставали на место, словно кусочки пазла, и эмоции сменяли друг друга одна за другой. Жохань злился, ненавидел, сожалел, раскаивался, ужасался, скучал, любил. А затем отпустил все, с поправкой на свои ошибки. Потребовалось довольно много времени, чтобы смириться и не уничтожить в пылу горячки все, что ему было дорого сейчас.       Первый обрывок возник перед глазами, когда Жохань был в отъезде, как раз перед праздником Огненных цветов. Он с растерянной злостью глядел на то, как Вэй Усянь — его супруг! — выстрадано улыбался главе Цзинь, отмахивался от его настойчивых попыток ухаживать и лишь плотнее запахивал золотой дасюшэн. В Безночный город альфа вернулся обескураженный. Мысли роились в его голове, как пчелы в улье, жужжали, перебивая друг друга, и Жохань не мог сосредоточиться на чем-то одном. Стоило ему сменить дорожное ханьфу на чистое, он тут же побрел искать своего супруга. Увидеть его было жизненно необходимо, прижать к себе, ощутить, что это не сон. Что Вэй Усянь здесь, рядом, что также ершится в его объятиях, как ежик, выпуская иголки; что готов плеваться ядом на любую его реплику; что изумительно пахнет черемуховой сладостью, а не ягодами…       Остальная часть воспоминаний вернулась немногим позже. Когда Жохань забирал из рук Вэнь Чжулю измотанного Чао и проворно подхватил выпавшую из его рук заколку. Та была незнакомой и довольно старой, пусть и хорошо сохранившейся. Серебряное перо на длинной шпильке, инкрустированное крохотными рубинами по бокам, цепляло взгляд. Жохань долго крутил неожиданную находку в руках, когда почувствовал волну необычной светлой ци. Приятное тепло разлилось у него под кожей и отозвалось странным трепетом в груди, а затем настоящий мир померк на долгое время. В его руки попало перо судьбы — регалия тьмы, важное звено, вырванное из цепи пяти адских артефактов.       Многое тогда встало на свои места с тихим щелчком, также как ключ входил в замок.       Вэй Усянь, кричавший ночами, а затем судорожно призывающий мрак, чтобы убить его, — Жоханя — никогда не забывал. Поэтому скалился так, словно альфа вырезал всю его семью. Ведь именно так когда-то и было. Вот почему не подпускал к себе и детям, чтобы не дать им и самому себе вновь обратиться в чудовищ. Вот откуда он владел боевыми стилями великих орденов, вот почему с такой легкостью усмирял тьму, вот почему отказывался объяснять, почему он с удовольствием жил на горе Луанцзан в компании скелетов и свирепых душ. Вот почему рубиновое око — Стигийская Тигриная печать — радостно дрожало рядом с Вэй Усянем. Оно узнало создателя, своего маленького господина, своего единственного возлюбленного.       В конце концов, разделить то, кем Вэнь Жохань был когда-то и кем стал, было не так уж и сложно. Легкомысленно отмахнуться от прошлых воплощений не получилось, а вот раствориться в них альфа себе не позволил. Он — это только он. Он — не тень прошлого, у него есть настоящее и будущее, за которое он готов сражаться. У него впервые за долгое время есть человек, которому он безропотно открыл душу и подарил свое сердце. Омега, который по наитию перебрался из своих покоев под покровом ночи к нему на ложе и который с утра будет смотреть на него с возмущением, считая, что это альфа нагло перенес его к себе. Омега, за которым каждую свою жизнь увивался Цзян Ваньинь, словно привязанный.       От воспоминаний захотелось утробно зарычать. Хотя он и поставил зазнавшегося заклинателя на место, однако в полной мере осознавал, что надолго его угрозы не хватит. Цзян Ваньинь был одержим его супругом, не иначе.       — Ну что ты ворочаешься, Жохань? — недовольно пробурчал Вэй Усянь, на ощупь нашел длинную прядь и по привычке дернул. Альфа мгновенно затих, позабавленный реакцией супруга, однако того было не провести так просто. — Я знаю, что ты не спишь, — добавил он немного погодя. — У тебя аура на меня давит.       — Сказал омега в преддверие цветения, — лукаво заметил Жохань, непрозрачно намекая на то, что буквально все его одеяния и верхние накидки пропахли сладостным ароматом Вэй Усяня. Пропитались, казалось, даже кожа и волосы. Всякий раз, когда Жохань подносил свое запястье к лицу, он ощущал нежные медовые нотки, тонко вплетенные в его аромат. — Прости, что разбудил.       — Который час? — все еще сонно, но уже куда более осмысленно спросил Вэй Усянь и с огромным удовольствием зарылся носом поглубже в одеяло, лишь прищуренные серые глаза остались. Вэй Усянь, вопреки откровенной насмешке, вырываться из хватки супруга не стал, то ли ему не хотелось лишний раз шевелиться, то ли он настолько сильно успел замерзнуть.       — Еще поздно, спи, — негромко ответил Жохань и поудобнее устроил милый кулек в своих руках. Что ни говори, а Вэй Усянь подниматься раньше полудня не любил. Выгнать его из мягких объятий простыней и одеял не представлялось возможным даже заклинаниями. Он просто лениво отбивался от первого, а затем накидывал на постель поразительно крепкий барьер, который, в случае чего, мог и съесть обидчика.       — Надо было думать об этом до того, как я проснулся, — фыркнул Вэй Усянь без всякой злобы.       — И что же ты предлагаешь? — с вежливым любопытством поинтересовался альфа, гадая, какая причуда взбрела его неугомонному омеге в голову на этот раз. В прошлый раз, когда у него было хорошее настроение после внезапного полуночного пробуждения, они, как малые дети, воровали каштаны в домах Цишанской знати. Вернее, воровал Вэй Усянь, а Жохань таскался за ним по всему Безночному городу неприкаянным призраком.       — Хочу вина, — несчастно признался омега и вздохнул так тяжело, что Жохань сразу понял — печаль была напускной лишь самую малость. Вэй Усянь, скорее всего, желал его подразнить, а потом посмотреть, как тот будет реагировать.       — Запру в лекарском крыле, — флегматично кивнул Жохань и приглушенно рассмеялся, когда Вэй Усянь обиженно засопел.       — Если Вэнь Цин меня убьет, я обращусь мстительной темной тварью и буду являться тебе в кошмарах каждую ночь, — тут же деловито уточнил омега. В голосе его, несмотря на всю серьезность, проскальзывал легкий намек на улыбку.       — О-о-о… Я даже не сомневаюсь.       На какое-то время покои погрузились в уютную тишину. Жохань постепенно перебирал в голове все невинные шалости, которые мог бы предложить его супруг, как альтернативу вину, а о чем думал он сам, было неясно. Бледные тени рисовали на газовом пологе причудливую картину — смесь пятен и тонких росчерков-веточек, ложились холодными мазками на смоляные пряди Вэй Усяня и путались в тяжелом каштановом водопаде самого Жоханя. Омега глядел на него сосредоточенно; взгляд его плавно скользил по заостренным чертам лица супруга, выискивая что-то далекое, понятное только ему самому. Не хватало только, чтобы эти внимательные глаза вспыхнули рубиновым огнем, превращаясь в два опасных огонька в полумраке, как у настоящих демонов из легенд и старинных баллад.       — Жохань? — тихонечко позвал Вэй Усянь, поколебавшись всего мгновение перед тем, как окликнуть.       — Что?       — Нет… ничего, — выдержав определенную паузу, тяжело вздохнул Вэй Усянь и замолк. — Поправь одеяло и давай спать. У меня сейчас совсем нет сил, проверять, правда ли, что в Огненном дворце снова завелся озлобленный призрак.       — Адепты просто наслушались новых сказок про мадам Вэнь, никто там не бродит, кроме патрулей, уже много лет. А если бы и бродил, то не по Огненному дворцу, а по твоим покоям и подсказывал тебе, как лучше преобразовать энергию его ярости, — насмешливо хмыкнул Жохань и мысленно сделал себе пометку — разобраться с суеверными юнцами самостоятельно. Если, конечно, эти слухи не распускал сам Вэй Усянь, чтобы повеселиться над новым набором адептов. С него вполне может статься.       Как-то раз даже смог убедить группу Вэнь Сюя, что в заброшенных гротах, что раскинулись чуть дальше Безночного города, завелся дракон, который пожирал исключительно миловидных юношей, что решили искупаться в лазурной воде. Адепты слушали с благоговейным трепетом, пока Вэй Усянь распинался, как мог перед нервничающими старейшинами, а затем, заметив, что Вэнь Сюй и его группа улизнули из своего стратегического укрытия, представление быстро свернул. Стоит ли говорить, что ребят ждал целый букет разнообразных ловушек и каверзных розыгрышей, которые Вэй Усянь тщательно готовил для поднятия боевого духа молодежи и развития у них критического мышления? В ситуации сориентировались единицы, не дав страху поглотить себя, а над остальными Вэй Усянь еще долго подтрунивал. Жохань об этой выходке не знал ровно до тех пор, пока обеспокоенные старейшины не заявились к нему в кабинет, а на плацу под окнами появились промокшие, дрожащие от холода и пережитых приключений адепты.       Или вспомнить хотя бы одно из важных собраний союза, когда Вэй Усянь увлеченно что-то разглядывал в озерной глади, присел у причала. А-Сюй и А-Чао стояли чуть поодаль и о чем-то негромко переговаривались, словно бы не замечая отческого интереса к воде. Жохань тогда купился, как ребенок. Подошел к супругу и неосторожно заглянул к нему через плечо, а потом склонился пониже, чтобы разглядеть то, чего, собственно, никогда не существовало. Удар, несильный, но довольно ощутимый пришелся ровно между лопаток, а затем Жохань с головой ушел под воду. Вэй Усянь хохотал тогда громче барабанного боя и сбежал, прихватив под руки нахалов-сыновей.       — Это было всего один раз. Тем более, я немного захмелел и не совсем понимал, что происходит, — нравоучительно заметил Усянь и умастил голову на мужнином плече.       — Разумеется, — кивнул Жохань. — А основателя Цишань Вэнь ты выкапывал из семейного склепа в порыве хмельного вдохновения. Знаешь, как было сложно убедить его, что ты глубоко и безнадежно связан браком, а затем вернуть на круг перерождений? — судя по тому, как пакостливо захихикал омега, он отлично представлял. И Вэнь Мао вынул из гроба только из природной вредности. Вернее, то, что от него осталось.       — Очень видный мужчина, между прочим, был. Называл меня ласково прелестью и с огромным удовольствием поддерживал любую тему, которую я задавал. Кажется, мы еще потом танцевали с ним в зале Феникса, — довольно хохотнул Усянь и взглянул на своего альфу хитро. Взгляд его так и пылал бесстыдством.       — Боюсь представить, сколько ты выпил, если помнишь все это смутно… Не меньше шести кувшинов точно, — на вскидку предположил Жохань. Усянь был известен поразительной стойкостью к любому алкоголю и никогда не терял головы, так что видеть его таким… Было поразительно. Отлавливали резвого омегу и его неожиданного спутника всем Цишанем, а впечатлениями запаслись на пару лет вперед.       — Как ты себя чувствуешь, Усянь? — немного погодя, спросил Жохань. А-Сюй, конечно, рассказывал о привычном пыле и коконе из занавесей, но хотелось услышать лично.       — Жить буду, — будто бы легкомысленно отмахнулся омега, и Жохань почувствовал, как окаменели его плечи под одеялом. — Может, на пару лет меньше, чем хотелось бы, но это мелочи.       — Вэнь Цин сказала, что грядущее цветение будет тяжелым, и у меня нет оснований ей не верить. Как только начнется ломота или сразу же появится боль, не упрямься, скажи.       — Я не настолько слаб и беспомощен, что не смогу донести снадобье до рта, — ядовито отрезал Усянь. Жохань уже по привычке обхватил беспокойного супруга покрепче, чтобы тот даже не думал соскочить с постели, но, казалось, омега и не собирался сбегать в этот раз. Наверное, действительно не хотел сдвигаться с места.       Жохань спорить разумно не стал. Приставить к бдительному супругу адептов не получится, а вот слуг — шустрых мышек — вполне. Если цветение распустится во время собрания, его тут же предупредят. Да и Вэнь Цин уже была наготове, едва ли не каждый день наведываясь в покои Усяня с набором игл и целой сумкой различных настоек. Тот отбивался от настойчивого внимания, как мог, но внутренняя суть уже стала потихоньку брать свое. Аромат загустел, превратился в приятное сладкое марево, оседающее на языке, и откровенно ластился к Жоханю, с каждым днем все больше и больше. До начала по прогнозам и всем признакам оставалось не так много.       Сложно было представить, какая боль совсем скоро пронзит тело его супруга, выкручивая суставы и сжимая внутренности невидимой стальной рукой. Первые дни цветения Усянь всегда походил на бледную тень самого себя — измученный, с темными кругами под глазами и испариной от лихорадки. Омега обычно лежал, свернувшись тугим комком под ворохом накидок и одеял, и тихонечко поскуливал. Сжимал музыкальными пальцами влажные простыни с такой силой, что, казалось, сухожилия порвутся под тонко натянутой кожей. Тьма вилась вокруг Усяня, словно беспокойная мать, — нежно гладила его по угловатым плечам и щекам, подтягивала сползшую ткань повыше, собирала волосы, чтобы те не спутались в колтуны. А на третий день с новой порцией боли приходило разъедающее нутро желание, заставляющее омегу метаться по ложу раненным зверем, изгибаться на простынях и глухо постанывать.       Альфа боялся предположить, как все пройдет в этот раз, но очень постарается быть готовым ко всему.

***

      В этом году традиционную Юньмэнскую ярмарку перенесли на несколько недель вперед. Люди справедливо опасались буйства демонической маски, которая в последнее время стала агрессивно рваться наружу, словно кто-то звал ее издалека, и упросили главу Цзян провести любимый многими праздник как можно скорее. Цзян Чэн малодушно подозревал, что свое согласие отец дал не столько из-за беспокойства о загадочном артефакте в их оружейной, сколько памятуя, что альфа до безумия любил сезонное мороженое. Если бы он покинул Пристань Лотоса до праздника, то лишился бы сезонного лакомства, а отец порой в своей заботе о супруге и детях не знал границ.       «Не удивительно, что матушка в свое время зубами выгрызла их брак у соперников», — внезапно подумалось Цзян Чэну, когда он собирался на ярмарку. Отец с матушкой заглянули к нему аккурат перед выходом и выглядели, как пара воркующих голубков, счастливые и полные сил.       Невольно вспомнилось время, когда матушка жестко настаивала на помолвке Цзян Чэна с каким-нибудь омегой из союзного клана, однако ей так и не суждено было состояться. Альфа отбивался от чужого энтузиазма, как мог — сбегал из Пристани на целые месяцы, устраивал матери сцены, когда они, сцепившись, как два голодных пса, бились на плацу; даже озлобленно рычал, что отец в их браке несчастен и к матушке питает исключительно уважение. Вовремя вмешался сам Цзян Фэнмянь: растащил их по разным углам с необычайной для омеги силой, а затем долго о чем-то разговаривал сначала со скорбно поджимающей губы матушкой, а затем и с самим Цзян Чэном, которому на ту пору еще не минуло даже двадцати зим.       Должно быть, со стороны они смотрелись довольно комично, если не сказать, убого. Удивительно, как у отца хватило выдержки, чтобы не разгневаться на них. Он даже голоса не повысил: втолковывал Цзян Чэну простые истины с привычной мягкой улыбкой на губах и ласково поглаживал его по затылку. Хотелось бы и альфе когда-нибудь обрести этот стержень несгибаемого спокойствия, а не вспыхивать от ярости, словно свеча. Хорошо, что А-Ли достался покладистый отцовский нрав: трех Юй Цзыюань тот, скорее всего, попросту не выдержал бы. Поразительно, как только в свое время справлялся их дед, — Юй Фэнхуан — когда на свет появились его суровые дочери-воительницы. Все поголовно альфы со жгучими характерами и неуемной энергией внутри.       Оставалось только надеяться, что кроха, который относительно скоро появится на свет, не возьмет и капли вздорного яда, часто отравляющего его матери и старшему брату жизнь.       Цзян Чэн тяжко вздохнул и уступил дорогу массивной фигуре алого змея-измерителя, который растянулся почти на всю улицу. Костюм был скроен довольно правдоподобно — тончайший изумрудный шелк мягко трепетал на ветру, словно раздувая капюшон, тонкие пластинки сусального золота, тянувшиеся вдоль хребта и по бокам, переливались в свете фонарей прямо как настоящая чешуя. Вокруг чудовища, ловко имитируя настоящее сражение, танцевали адепты, выписывая кончиками меча красивые фигуры и вызывали разноцветные искры на потеху обычным горожанам.       В небе планомерно распускались сиреневые цветы лотоса, следом за ними — строгие красные розы и нежные лимонные примулы. Чуть погодя лентой изогнулся дракон и расправил свои пламенные крылья феникс. Цзян Чэн наблюдал за фейерверками со смешанными чувствами: обычно он внимательно следил, чтобы коварные искры не подпалили здания и лодки, сегодня же хотелось просто поглазеть на эту красоту, не обременяя себя лишними обязанностями. Отец, в конце концов, был прав: адепты уже далеко не маленькие дети, чтобы Цзян Чэн постоянно контролировал их. В крайнем случае, матушка отлично справится и без его вмешательства.       Альфа осторожно обошел выступление стороной и протиснулся в узенький переулок, чтобы быстро попасть на соседнюю улицу, где как раз торговали кисловатым апельсиновым мороженым. Лавку он нашел довольно быстро, купил себе небольшую пиалу и неспешно направился на другой конец ярмарки; туда, куда съезжались иноземные заклинатели и продавали там свое искусство. В прошлый раз Цзян Чэн нашел довольно любопытные талисманы Дунъина, заговоренные игральные кости, браслеты, сделанные из костяных пластин, и изысканные ожерелья Инд Синдху, которые те изготавливали из окаменевших тел священных змей, собрав весь яд внутри крупных бусин. Он видел парочку заклинателей змей, которые совершенно безбоязненно усаживались рядом с шипящими тварями и наигрывали на странном инструменте, отдаленно напоминающем флейту, — как же они его называли? Пунги? — плывущую, чарующую мелодию.       «Интересно, смог бы нечто подобное провернуть Вэй Усянь?» — внезапно подумалось Цзян Чэну, и он спешно подавил в себе странный порыв подарить омеге причудливую дудочку. Если быть откровенным, то в этот раз Цзян Чэн решил заглянуть сюда больше для выбора интересного подарка. Многие чужеземцы не чурались использовать темный путь. У них были целые трактаты и сборники по подчинению, владению мраком и различными тварями, которые наверняка бы приглянулись любознательному Усяню. Уж если сам альфа порой мог сидеть над какой-нибудь занятной безделушкой часами, пытаясь понять устройство и принцип работы, то шебутной омега — и подавно.       Так, шаг за шагом, лавка за лавкой, шатер за шатром, Цзян Чэн осмотрел почти все товары. Ему встречались тонкие тематические книжицы с жуткими проклятиями Мэнгу, а также каллиграфические полотна с небесными письменами, которые использовали на острове варваров — Ичжоу. Ятаганы, копья, различные пики, мечи, изогнутые лунные кинжалы, кольца со скрытыми в них ядовитыми жалами и острозаточенные заколки из крепчайшей стали пестрели своим обилием почти у каждого торговца. А уж различных кровавых тканей, драконьих нитей, одержимых марионеток и музыкальных инструментов, от которых явственно чувствовались эманации тьмы, на ярмарке было хоть отбавляй.       Наверное, в каждом краю света были свои особые «пять демонических артефактов», свои священные регалии, которых не счесть. Удивительно, что отец с матушкой закрывали глаза на этот таинственный уголок ярмарки. Разумеется, место ограничивалось несколькими мощными барьерами, войти сюда можно было лишь имея достаточно опыта и духовных сил, однако это не исключало ряд… досадных случайностей. Цзян Чэн не знал, как бы поступил он сам, будь полноправным хозяином Пристани Лотоса, но одно видел довольно четко — проверять товар иноземцев пришлось бы с особым пристрастием.       В конце концов Цзян Чэн обзавелся парочкой безобидных небесных письмен, больше похожих на художественную вязь, однако поразительной чистой энергии в них было хоть отбавляй. В мешочке-цянькунь покоилась книга, обтянутая черной кожей и стянутая тонкой серебряной цепью. Ее Цзян Чэн купил для Вэй Усяня, предварительно убедившись, что никаких проклятий, способных убить опытного темного заклинателя, на ней нет. Энергия от страниц исходила зловещая, но отличная от привычного понимания темной. Было в ней что-то такое волнующее и непонятное, из-за чего Цзян Чэн остановил на книге свой выбор.       Уже на пути к выходу альфа заметил маленькую, иссохшую старушку, которая, тяжело кряхтя, несла на спине несколько рулонов ткани, перевязанных веревкой. Какое-то время Цзян Чэн пытался ее обойти, однако хитрые узкие улочки не позволяли ему проскользнуть мимо. Он, тихонько бредя за старухой, прислушался к энергии ткани и хмыкнул — кровавые полотна. Прикоснувшись к ним, человек напитывал их своими потаенными страхами, скармливал гнилые, завистливые чувства, чтобы затем обратить их в сильное заклинание. Альфа раздраженно вздохнул и вынул из-за пазухи еще один цянькунь, который лежал на всякий случай.       — Почтенная госпожа, — хмуро, но неизменно вежливо позвал Цзян Чэн, терпеливо дождался, пока старуха обернется на него и раскрыл мешочек. — Позвольте помочь. Кладите ткань внутрь, она не потеряет своих свойств, да и так легче.       Старуха смерила Цзян Чэна подозрительным взглядом, с видом бывалого заклинателя заглянула в просвет цянькунь, а затем улыбнулась на удивление приветливо. С поразительной сноровкой и ловкостью сгрузила все кровавые полотна внутрь, затянула вязки одной рукой и взвесила мешочек на ладони. Судя по облегченному вздоху, осталась довольна.       — Спасибо, молодой господин. Думала, не донесу, — проскрипела старуха так, словно говорила костями. Глаза ее, внимательные и цепкие, казалось, лучились светом. Цзян Чэн пригляделся повнимательнее и с некоторым удивлением заметил один пустой рукав ханьфу, неловко свисавший с дряблого плеча. Он посмотрел на старуху уже с неким почтением — не каждый взрослый мужчина в рассвете лет мог нести такую тяжесть одной рукой.       — Только без проклятий, — хмыкнул Цзян Чэн жестко, прекрасно помня о некоторых особенностях чужого культивирования. Некоторым было достаточно лишь прикоснуться к вещи, чтобы свести человека в могилу.       — Как можно, господин? — с притворным удивлением ахнула старуха. — Даже темные заклинатели имеют честь, причем, порой, куда большую, чем светлые, — поучительно заметила она и потрепала напрягшегося Цзян Чэна по руке. — Прими вот, в знак благодарности, и носи с собой. Никаких проклятий на этом небольшом талисмане нет, — сказала старуха и аккуратно вложила в раскрытую ладонь Цзян Чэна что-то маленькое и прохладное.       Альфа невольно опустил взгляд на внезапный подарок и разглядел простую серебряную монетку, почерневшую от времени. Рисунок на ней стерся, а края сделались поразительно гладкими. Когда Цзян Чэн понял, что произошло, Однорукий бог уже растворился в толпе, словно его никогда не существовало.