Чужие грезы

      Горьковатая жасминовая сладость оседала на языке, словно тягучая конфета; Цзинь Лин смаковал его, перекатывая во рту, и никак не мог насытиться. Казалось, будто он всю ночь собирал губами этот пьянящий вкус с нежной кожи Лань Цзинъи, хотя на самом деле омега всего лишь уснул, пригревшись, в его объятиях. Они покинули враждебный, наверняка озлобившийся на них Ланьлин около четырех дней назад и передвигались исключительно густыми лесами и скалистыми горами. Лететь на мечах или использовать талисманы перемещения не представлялось возможным, так как глава Цзинь отправил на их поиски несколько хорошо обученных отрядов, которые мгновенно уловили бы вспышки знакомой ци и ловко отследили их. Первые сутки Цзинь Лин потратил на то, чтобы увести упрямо упирающегося Цзинъи как можно дальше. Они умудрились пару-тройку раз сойтись в довольно жестком, но отчаянном поединке, отстаивая свое мнение. Каждая новая царапина, каждое жалостливое столкновение клинков, что разливалось в воздухе визгом, отдавалось в груди болезненным уколом и безжалостно разворачивало душу. Лань Цзинъи смотрел на него без привычной твердости, ослабленный долгими метаниями, сломленный собственным супругом. И в глазах его — этих прекрасных льдистых глазах — бушевало горькое, всепоглощающее безумие. Безумие и боль, которых там быть никогда не должно.       Правила, годами вбиваемые в Облачных глубинах, проросли под кожей омеги и оплели кости, словно терновые лозы. Едкие голоса старейшин, сливающиеся в злорадную полифонию, нашептывали растерянному омеге о долге, его обязанностях перед орденом, безжалостно требовали отказаться от собственных желаний и несбыточных грез, приказывали вернуться к законному супругу и, сцепив зубы, терпеть. Быть удобным, быть идеальным, словно фарфоровая кукла. Красивая, но пустая и хрупкая.       Казалось, Цзинь Лин уже видел его осколки; держал их в дрожащих руках, прижимая к сжимающемуся сердцу, и надрывно умолял побыть сильным еще немного. Но он опоздал. Он позволил растоптать своего милого, доброго и смешливого Цзинъи, своего омегу. Больно.       Как же им было больно…       Первые ночи Лань Цзинъи выл в его руках, пряча опухшее лицо на стыке плеча и шеи, цеплялся сильными пальцами в ткань ханьфу, а еще жадно дышал раскрывшимся, чуть горчившим ароматом меда. Он принюхивался к коже альфы с выверенной точностью бывалого ищейки, все время искал какие-то сторонние примеси, незнакомые ноты и оттенки в чужом аромате, даже коротко лизал кожу кончиком языка, чтобы убедиться. Что это действительно Цзинь Лин, что это не тварь, принявшая его обличье, или правдоподобная галлюцинация, навеянная лихорадкой. Что это не Цзинь Цзысюань, который малодушно наглотался подавителей, а затем втиснул себя в чужие одеяния, мечтая, чтобы это оказалась кожа младшего брата.       Что Цзинь Лин — это только Цзинь Лин.       Только проведя этот небольшой, но обязательный ритуал, Лань Цзинъи на время успокаивался, отдаваясь на милость альфы. Затихал у него на коленях, трогательно устраивал голову на плече, а затем осторожно гладил Цзинь Лина кончиками холодных пальцев по лицу. От этой сдержанной нежности у него постоянно наворачивались слезы, а в груди что-то разрывалось с громким треском. Должно быть, то рухнули все ожидания Цзинь Лина, все его воздушные замки, которые он беспечно выстроил, и зыбкие надежды. Если бы Цзинъи не остановил его тогда, альфа бы убил Цзысюаня без всякой жалости или сожалений. Потому что заслужил отмщения. Они оба его заслужили.       В себя он неизменно приходил от едва слышного, трепетного шепота, который пробивался сквозь веселое потрескивание костра. От дрожащего и надломленного, но такого искреннего:       — Не бросай меня. Пожалуйста, не бросай.       — Никогда, А-И. Я ведь так сильно тебя люблю, — с неизменной горькой нежностью отвечал Цзинь Лин и с огромным удовольствием прижимался губами к чужому лбу. Это прикосновение словно бы говорило, что он здесь, что он больше никуда не уйдет и никому не позволит обидеть. Что больше не станет столь малодушно скрывать свои истинные чувства, надевая раз за разом маску раздражительного, самовлюбленного гордеца, лишь бы любимый омега не понял, что глубоко таилось в сердце. Если бы с самого начала Цзинь Лин был хотя бы чуточку внимательнее, немного проницательнее, все бы сложилось иначе. Но, как говорится, история не терпела сослагательного наклонения, и в этом крылась злая насмешка судьбы. Кому как ни Цзинь Лину об этом не знать.       Внутри все неизменно замирало, скручиваясь в тугую пружину, когда в ответ на омраченное признание слышалось долгожданное и благоговейное: «Я тоже. Я тоже, Жулань. Спасибо тебе. Спасибо-спасибо-спасибо…» Так похожее на скороговорку или даже мантру. Этакую молитву, что ускользала в темные небеса вместе с рыжими росчерками от пламени.       Цзинь Лин измученно прикрыл глаза и с большим трудом подавил в себе жалкий вопль. Ему сейчас как никогда не хватало чуткости Сычжуя, который мог успокоить и привести в себя одним лишь прикосновением, одним лишь проникновенным взглядом. Он сам, к сожалению, за все эти проклятые запуски так и не научился столь хорошо понимать человеческой природы. Да и… Признаться честно, альфой Цзинь Лин тоже представился впервые. Он попросту не умел, вернее, не знал, как себя вести. Что делать, если в груди клокотал гнев, подобно вулканической лаве? Как перестать скалить клыки, когда это необходимо? Как разобраться с новым потоком бушующей ци, что каленым железом разъедала духовные каналы? Как… как, гуй его раздери, справляться с выматывающим горением, когда рассудок мерк от желания и возросшей грубой силы, которой у него раньше никогда не было?       Лучше бы Цзинь Лин, как и прежде, терпел боль, чем боялся причинить ее другим. Дяди Вэя не было рядом, а больше некому было его научить. Нет, альфа ни в коем случае его не винил. В первоначальном запуске дядя был статным широкоплечим альфой, который после возродился чуточку неуклюжим омегой с нежным ароматом и тонкими запястьями, но ведь он же справился с новым волнующим «я». Нашел подход к совершенно чуждой природе, перестал метаться диким зверем, когда наступал пугающий цвет, освоился, взяв себя в руки. Цзинь Лин вот, до конца так и не смог. Как же он жалок.       Руки так и тянулись к отдельному мешочку-цянькунь, в котором мирно дремля, ждал своего часа золотой пион, подаренный дядей. Цзинь Лин скрипел зубами, уже тянул вязки, однако тут же строго себя одергивал — нельзя! Ни в коем случае! Если что-то пойдет не так в этом запуске, этот цветок мог подарить ему память предыдущих, мог позволить ему родиться, был гарантом, что Цзинь Лин не станет шарнирной куклой. Но как сдержаться, если любимый омега отчаянно дрожал, когда улавливал на его лице тень сходства с Цзинь Цзысюанем, и безуспешно пытался задавить в себе горькие злые слезы? Память тут же услужливо подкидывала ему ужасные картины изломанных тел Лань Сычжуя и Цзинъи, тесно сплетенных в предсмертных объятиях, и в голове звенел его собственный надломленный крик. Вдруг их души повредят в грядущей войне? Вдруг они окажутся заперты в ловушке Диюя или вовсе обратятся цветной пылью?       «Прости меня, А-И, пожалуйста, прости», — с глухим сожалением думал Цзинь Лин и крепко жмурился, чтобы позорно не разреветься прямо перед омегой. Ему нельзя быть слабым, только не рядом с дорогим Цзинъи. Когда-нибудь потом…       …Поисковой отряд подошел совсем близко, и Лань Цзинъи и Цзинь Лину пришлось схорониться между старых корней в небольшом овраге. Они забились поглубже под дерево, не брезгуя размокшей после дождей землей, которая мерзко скользила под руками, и сверху накрылись одеялом из мха и прошлогодней листвы. Чтобы отбить ароматы, пришлось сначала искупаться в болотной воде и обмазаться липкой тиной, а затем по очереди перекрыть друг другу духовные каналы — ищейки Ланьлина были хорошо натренированы и могли почувствовать малейшее колебание ци. Цзинь Лин тесно прижался к порядком озябшему омеге, предусмотрительно опустил руку на рукоять меча, готовый в любой момент перебить заклинателей, если те каким-то чудом смогут их обнаружить. Он был опытным воином, который прошел огонь и воду, прорвался сквозь кровавые дебри, как минимум, четырех воин, так что горстка ищеек не станет для него большой помехой. Но раскрывать свое местоположение раньше времени не хотелось. Нужно было запутать следы, прежде чем они могли уверенно двинуться в Цишань Вэнь.       Слава Даосским богам, с первым рейдом не додумались отправить псов-оборотней, вот тогда бы пришлось действительно тяжело. Собак Цзинь Лин безмерно любил и ранить даже из необходимости не имел никакого желания. Даже свою дорогую любимицу — Фею — пришлось отправить окольными путями через Юньмэн. Во-первых, чтобы преданную подругу не убили в ордене — Цзинь Лину в назидание, а, во-вторых… Во-вторых, чтобы дядя Вэй не сошел с ума от страха, когда это «клыкастое создание» внезапно объявится на пороге Знойного дворца.       Сверху послышался взволнованный гомон, а затем кто-то нечленораздельно чертыхнулся. Цзинь Лин напряженно прислушивался, не понимая, почему ищейки вдруг начали так шуметь, и нахмурился. Скорее всего, они пытались ослабить их бдительность и обманом выманить из импровизированного укрытия, однако альфа дураком не был. Когда-то он сам возглавлял орден и вымуштровал своих бойцов так, что те были обязаны погибнуть, но найти беглецов.       — Жулань? — едва слышным шепотом позвал Лань Цзинъи, касаясь губами чужого уха. — Что будем делать?       — Ждать, — неохотно отозвался Цзинь Лин и мысленно порадовался, что у него все же получилось переломить упрямую жертвенность своего омеги. Во имя всех чудовищ мира, почему же он не очнулся раньше? Почему проклятый туман на памяти не спал хотя бы днем раньше?.. Цзинь Лин даже брачную метку не мог ему оставить — не прижилась бы, точно так же, как на дяде Вэй. А вот сам Цзинъи мог бы успешно впиться клыками ему в шею, глотнуть солоноватой крови и привязать к себе навсегда. И никто бы не посмел подобную связь оспорить.       «Когда все закончится… Обязательно!» — тут же пообещал самому себе Цзинь Лин и ощутил, как правильно и приятно закололо шею в том месте, где когда-то смыкали зубы его супруги. Трепетная нежность приятным теплом разлилась в груди от одного только воспоминания, и Цзинь Лину вдруг нестерпимо захотелось Лань Цзинъи поцеловать. Несмотря на то, что они жались друг к другу, пытаясь увести след; что от них несло мерзкой сыростью и гнильцой с болот и что они были с головы до ног вымазаны в грязи.       Голоса над головой постепенно затихли, но альфа и омега пока не торопились выбираться из своей норы. Свободная рука Цзинь Лина, на которую он до этого упирался, плавно скользнула по заляпанной щеке Цзинъи и ласково стерла темное пятно. Он немного подтянулся и плавно навис над ошеломленно замершим Цзинъи, вглядываясь в островатые родные черты с глухой тоской и безграничной любовью.       — Что ты делаешь? — звенящим то ли от удивления, то ли от испуга голосом поинтересовался омега. Вопрос вышел все еще сдавленным и тихим, однако кроме легкого негодования проглядывалось в нем что-то еще. Что-то до боли знакомое, надломленное, но предвкушающее.       — Раздумываю, насколько сильное отвращение ты будешь испытывать, если глиняно-болотный голем сейчас тебя поцелует, — вполне честно признался Цзинь Лин и склонил голову набок, как любопытная птичка. Тон его, вопреки всей серьезности ситуации, был полон шутливых, веселых ноток, чтобы не дай боги, не напугать Цзинъи своими недостойными порывами. Он как бы давал ему время на раздумья и отступление; ведь если тот не захочет, ощутит хотя бы тень беспокойства, Цзинь Лин тут же покорно отступит и больше никогда об этом не вспомнит.       — Куда же вдруг делась вспыльчивая застенчивая госпожа? — внезапно усмехнулся Лань Цзинъи, впервые за долгое время, а у Цзинь Лина на мгновение замерло сердце от счастья. — Не сказать, что мне очень нравится голем, но поцелуй с Цзинь Жуланем, пожалуй, бы пережил, — смешливо фыркнул он и робко притронулся губами сам. Поцелуй вышел совсем детским, но щемяще мягким и таким чертовски правильным, что захватывало дух.       — Ужасно, — на выдохе прошептал Лань Цзинъи, осторожно переплетая их пальцы в замок.       — Ужасно, — согласился Цзинь Лин с тихим смешком и уткнулся носом в шею омеги, понимая, как внутри медленно, но верно, расслаблялась туго натянутая пружина. — Но я бы согласился повторить в другой обстановке, — добавил он чуть погодя. — Если ты, конечно, захочешь.       — Я подумаю, — благосклонно оповестил Лань Цзинъи и осторожно обхватил Цзинь Лина одной рукой за плечи. Ладонь его едва различимо дрожала. — Надолго мы здесь? — спросил он, совершенно очаровательный в своей растерянности. Насколько Цзинь Лин знал, его омега в этом запуске охотился исключительно на жутких тварей, в поисковых отрядах Гусу Лань не значился, а потому и следопытского опыта не имел.       — Подождем еще какое-то время, пока отряд не уйдет дальше на восток. Там недавно разлилась река, пока они будут искать наш след, мы успеем пересечь Цишанские границы с другой стороны, а туда они не сунутся из соображений собственной безопасности и репутации ордена. Отец все же не дурак, — сказал Цзинь Лин.       — С самого начала хотел спросить — почему именно Цишань Вэнь? Ты так уверен, что нас там укроют, но я не понимаю, почему. Едва ли Верховный заклинатель будет рад двум перебежчикам. Откуда тебе знать, что нас не выдадут главе Цзинь? Или не убьют на месте? Даже если у тебя там есть… — Лань Цзинъи неуверенно замялся, прежде чем продолжить: — друг или покровитель. Кем бы он ни был, глава Вэнь не станет никого слушать, кроме себя.       — О, поверь, этого человека глава Вэнь послушает, даже если будет в корне с ним не согласен, — убежденно кивнул Цзинь Лин, отлично понимая, что дядя Вэй перегрызет за них двоих глотку любому, стоило только намекнуть. Вот только… Как это правдоподобно объяснить Лань Цзинъи, альфа не представлял. Многие в Ланьлине и так думали, что он нашел в Цишань Вэнь цветок своего сердца, (в том числе и милый Цзинъи) а после подобных слов и подавно. Оставалось лишь слепо надеяться, что дядя подскажет ему, как быть.       — Это тот человек, который подарил тебе кисточку для Шуйшэ? — аккуратно, словно ступая на талый лед, спросил Цзинъи и замер в ожидании ответа.       — Не думаю, что глава Вэнь послушает советы шестилетнего ребенка, пусть и такого очаровательного, как Юань-ди. Я заблудился в коридорах Знойного дворца, а он вывел меня из того проклятого лабиринта, — пояснил Цзинь Лин в ответ на растерянный взгляд омеги. — Позже мы часто играли вместе. Не стоит ревновать, — легко подловил его Цзинь Лин, прекрасно помня, насколько быстро вспыхивал Цзинъи, когда кто-то из посторонних альф позволял себе неосторожный взгляд в его сторону.       — Слишком много чести для такой госпожи, — привычно отозвался омега, беззлобно ткнул его под ребра, а потом снова прижался губами к губам. — Как скажешь, Жулань. Цишань — так Цишань.

***

      Письмо от Сюэ Яна было полно привычных острот, которые опасно балансировали на краю с грубостью, восхищенных баллад о его драгоценном женихе и проклятий о том, что оставшиеся демонические артефакты никоим образом не давали о себе знать. Иероглифы скакали по бумаге шустрыми зайцами, выстраиваясь в полупьяные вереницы предложений, и Вэй Ин против воли усмехнулся. Его брат начинал каждую свою весточку не с приветствий, а с какого-нибудь восклицания, и этот раз не стал исключением.       «Ты хоть знаешь, как в этом чертовом каньоне холодно, а?! Я чуть не потерял оставшиеся пальцы, пока продирался сквозь вой Загубленных с помощью меча! В следующий раз — полезешь сам, Старейшина! Я туда больше не сунусь даже под пытками. Раз такой непобедимый и могучий, мог бы и призвать артефакты через печать, уж ты бы нашел какой-нибудь способ, гений. Вместо того, чтобы готовиться к самому важному, черт возьми, событию во всех моих жизнях, я шарахаюсь по темным аномалиям. Отлично!» — не скрывая веселья, читал Вэй Ин и задумчиво выстукивал по подбородку ровный ритм. Оставшуюся часть свитка он читал по вертикали, не желая вдаваться в подробности, какие шелковистые волосы и нежные руки у Сяо Синчэня. Его милый младший брат был так очевидно влюблен и опьянен своим счастьем, что впервые за долгое время не рвался на подвиги и не экспериментировал с темной ци больше, чем того требовала необходимость.       Когда его омегу подло и низко ослепили, Сюэ Ян был в ярости. Неконтролируемое бешенство вылилось в масштабную резню на границе территории великих орденов, где скрывался небольшой клан темных заклинателей. Те были глупы и не слишком умелы, так что полегли от зверского напора Сюэ Яна. Он смел их без всякой жалости, исказил суть их душ при помощи Меча Призраков и заставил страдать даже в посмертии. Вэй Ин той вспышке не препятствовал, попросил вернуться живым и, желательно, целым, чтобы трепетный Синчэнь потом не прятал слезы в подушке. В конце концов, А-Ян был вышколенным убийцей, опытным заклинателем и в целом натурой пылкой и легко увлекающейся. Вэй Ин бы лишь попусту потерял время, если бы попытался отговорить его от жестокой мести.       В конечном итоге Сюэ Ян навестил его в Безночном городе спустя несколько недель. Ввалился в его покои, как к себе домой, с ног до головы залитый кровью, с мерцающими рубиновым огнем глазами, но полный мрачного довольства. Вэй Ин тогда тяжело вздохнул, насильно стянул с шипящего, как темная тварь, брата порванный ханьфу и притащил кадку с теплой водой. Сюэ Ян какое-то время отбрыкивался от навязчивой заботы, но все-таки позволил стянуть с себя остатки одежды и усадить в воду. Вэй Ин осторожно обрабатывал его раны, стянувшиеся заскорузлыми корками, немилостиво поил настоями, которые снимали боль, и весело тарахтел себе под нос. Сюэ Ян отфыркивался с картинным раздражением, но под ласковые руки, что тщательно намыливали ему волосы и приятно массировали голову, подставлялся с большой охотой. Когда Вэй Ин закончил, альфа в кадке безмятежно спал, забавно свесив голову на грудь, и ему — омеге — пришлось вытаскивать тяжелую тушку самостоятельно. Позже он крепко перебинтовал его, с некими затруднениями натянул на него исподнее, уложил в свою постель и трогательно пристроился под боком. Во сне Сюэ Ян привычно складывал на него конечности и горячо сопел в шею, чувствуя себя спокойным и защищенным. В детстве, несмотря на кривляния, вечное соперничество и память прошлых запусков, Сюэ Ян постоянно забирался в кровать к Вэй Ину или отцу. Ранимый, недолюбленный ребенок, которого когда-то несправедливо обидели…       В конце письма Вэй Ин наконец обнаружил приписку с датой свадьбы и кривую, жмурящуюся рожицу в конце, которая настойчиво требовала его обязательного присутствия.       — Какой же ты мальчишка, А-Ян, — с нежностью прошептал Вэй Ин и провел кончиками пальцев по неуклюжему рисунку. Сколько он его учил живописи — все без толку. Все-таки, сделать из них одну семью было одним из самых правильных решений. Нужно было и Сюаньюя вплести в их род, не обращая внимания на его протесты и упрямства.       — Опять какой-нибудь тайный поклонник признается тебе в неземной любви и пишет стихи о твоей красоте? Ты так улыбаешься, — с хитрецой протянул Вэнь Сюй и нагло подлез Вэй Ину под руку, как дворовый кот, напрашивающийся на ласку.       — Ну, конечно. Это мой любовник, к которому я бегаю в свободное время по ночам. Только отцу не говори, — коварно подмигнул Вэй Ин и запустил длинные пальцы в тяжелые каштановые пряди своего сына. Тот едва не замурлыкал от блаженства и сыто прикрыл глаза: аромат и ласка Вэй Ина, как правило, со многими творили чудеса.       — Познакомишь? — Вэнь Сюй лениво приоткрыл один глаз и широко улыбнулся в ответ на торжественный кивок.       — Но только при одном условии, молодой человек, — сказал Вэй Ин и назидательно возвел палец в потолок, как какой-нибудь великий ученый или философ, — ты покажешь мне тот портрет одного омеги, который ты так тщательно прятал в своих покоях.       Вэй Ин с огромным удовольствием наблюдал, как стремительно пунцовел его невозмутимый сын, а затем расхохотался, когда тот пропищал, откуда тот узнал о портрете. Омега хитрить не стал и честно признался, что заскочил к сыну в порыве хмельного наваждения в преддверие цветения, (и чтобы какую-нибудь накидку тихонько украсть) тогда-то и заметил. Впрочем, это было довольно предсказуемо. Лань Ванцзи действительно красивый и статный омега, при одном взгляде на которого что-то восхищенно замирало внутри, так что ничего удивительного в симпатии Вэнь Сюя не было. Тем более, Вэй Ин слишком хорошо его понимал.       — Мне стоит намекнуть твоему отцу о трех письмах или заключении помолвки? — тут же подсуетился Вэй Ин. Скатал свиток и радостно хлопнул в ладоши.       — Пока не стоит, — через определенное время выдавил из себя Вэнь Сюй со всем возможным достоинством, на которое был только способен сейчас. — Я… Хотел бы познакомиться с ним поближе. Заключать помолвку, когда один человек даже не подозревает о существовании второго, — жестоко и неправильно. Да и… Разве ты сам хотел замуж за отца, когда он привел тебя насильно, пап? — как-то совсем грустно спросил Вэнь Сюй и прижался к омеге ближе. Шумно вдохнул его сладкий аромат и потом еще долго не выдыхал.       — Так ты об этом хотел со мной поговорить, да? — понятливо кивнул Вэй Ин и притянул Вэнь Сюя в свои объятия. Сын вырос поразительно высоким — они были уже почти одного роста. Хотя, чему он удивляется, верно? Жохань низеньким никогда не был, а, учитывая, что они со старшим сыном похожи, как две капли воды…       — Я думаю, ты поступаешь правильно, А-Сюй. Любому омеге приятно, когда с ним пытаются наладить отношения до предполагаемой помолвки. Конечно, ухаживать за вторым господином Лань будет довольно волнительно и… я бы сказал, проблематично, но не безнадежно. Не попробуешь, не узнаешь, верно? — спросил Вэй Ин и потрепал альфу по голове.       — Спасибо, это, правда, важно для меня. Так что насчет твоего загадочного любовника?       — Боюсь, я остался не при делах, — с наигранной тоской произнес Вэй Ин и вытер воображаемую слезу. — Брат приглашает на свадьбу и обещает вырезать мне язык, если я не явлюсь. Правда, мило?       — У тебя есть брат? — с неприкрытым удивлением спросил Вэнь Сюй и принялся внимательно вглядываться в его лицо, должно быть, пытаясь выискать хотя бы малейший намек на вранье. — Что, действительно есть?       Тихий позабавленный смешок сам по себе сорвался с губ Вэй Ина, когда он встретил растерянный взгляд Вэнь Сюя. Сюэ Ян показываться на глаза супругу своего старшего брата и его названным сыновьям не спешил. Пробирался к нему исключительно тайком и под покровом ночи, и Вэй Ин его прекрасно понимал. Сам иногда так делал, когда особо сильно хотел увидеть А-Яна.       — А-Сюй, я снова остро хочу замотаться в занавеси или покрывало, так что, боюсь, скоро я превращусь в типичного омегу-наседку. У тебя все еще есть время, чтобы сбежать, если не хочешь получить нагоняй от отца и терпеть мое поведение, — предупредил Вэй Ин и с неким трудом разомкнул объятия, позволяя сыну выбраться.       Альфа действительно выскользнул из его рук и, кривовато улыбаясь, судорожно скрылся из отческих покоев. И Вэй Ин его прекрасно понимал — поведение во время цвета всегда смущало неподготовленные умы. Даже некоторые стойкие, матерые альфы, которые хорошо держали себя в руках, взволнованно сбегали. В конце концов, в некотором роде это было так же сокровенно, как супружеское таинство, и лишь ограниченный круг людей мог видеть омегу перед цветом.       На глаза снова попался свиток с посланием Сюэ Яна, и Вэй Ин понадеялся, что успеет попасть на церемонию.