Вальпургиева ночь

За окнами метель воюет, вертя снежинками колючими простор до мутины слепой. Всё белым-бело, не видно даже деревьев ближайших — хуже тумана перед рассветом. Небольшое окошко узором причудливым покрыто практически всё, только маленькая щель без куска льда открывает вид на двор. Ведьма глазеет туда так неистово любопытно, что Фреа не может сдержать своей улыбки, расчёсывая гребнем её длинные волосы. — Ты так чудна, — говорит она добродушно, стараясь не сделать девушке больно. — Я заплету тебе косу, будешь проще смотреться. Ведьма, кажется, совсем не слушает, всё продолжая лицезреть погоду буйную. Сидит на стуле, прижав к груди колени содранные, и боязливо воздух в лёгкие берёт. Ей чуждо всё, что творится вокруг, и даже добрые действия от яремницы этого дома не дают чувства спокойствия и безопасности. Сегодня она чиста, как те же снежинки, падающие с неба, согрета и накормлена стравами руками этой женщины — девушка впервые ощутила себя той маленькой девочкой, которую так заботливо выращивала мать когда-то. Но этот уют почувствовала лишь на мгновение, ведь в голове только и стоял образ бездушного палача, который обещал наведываться каждый день сюда. Ведьма одичала, живя жизнью лесной и людей сторонясь, потому и как вести себя — не знала. — Ты не смотри, что он так суров, на деле тот ещё ребёнок капризный, которому только ложку мёда подавай, — а Фреа всё продолжает вести монолог свой. — Просто делай, что говорит, пускай и не хочется, и не попадайся ему под горячую руку, тогда и поладите. Сестру излечи его, без неё Чонгук жизни не видит. — Не спасти её, — вполголоса прохрипела ведьма, голову свою опуская. — Не вздумай говорить такое, — яремница подвязала косу лентой атласной, любуясь работой проделанной, стараясь не думать о смерти бедной девочки, что мучается уже два месяца. — Особенно Чонгуку. Сделай всё возможное, я от себя искренне прошу. Пускай господин тебе и не нравится, но девчонку спаси — Лиса заслуживает жизни. Ведьма косу на плечо седую положила, пальчиками узор нащупывая. Так красиво и удобно. Коль убежать она не может, то будет пробовать лечить, однако страх необратимой утраты этих людей больно бьёт по шее, где должен висеть её камень. Если не спасёт — её саму погубят. — Я дам тебе совет дельный, — вдруг предлагает Фреа, улыбкой милой девушку озаряя. — Стань на это время женщиной, а не ведьмой, тогда и с Чонгуком управишься, себе не навредив. — Женщиной? — Джису неясно поморщилась. — Как, человеком? — Ты не глупа, — подметила в ответ она. — У нас женщины молчаливы, не суют свои носы в дела мужиков, не лезут с расспросами почём зря. Послушны во всём, как в предпочтениях в еде, так и в постели. Я не говорю тебе соблазнять его, просто будь хитрее, в нас всех это есть. Ведьма слушает всё с нескрываемым отвращением к люду. Ей сложно понять, почему мужчинами так восхищаются и едва ли пятки не целуют, ведь доля женская куда неприятнее будет. В своём утробе, как минимум, они потомство вынашивают, а в благодарность им тряпкой в лицо разве что. — Ваш мир ужасен, я ему принадлежать не буду. — Ведьма встала со стула гордо, не намереваясь слушать глупости яремницы, и последовала в комнату свою одиночеством сытиться привычным. И вся эта доброта кажется ничем иным, как страхом за собственную жизнь. Фреа, наверное, думает, что, коль милой с ней не будет, так она тотчас проклянёт её. — Но вы мне нравитесь. Спасибо за заботу.

***

Кабак у постоялого двора обыденно был переполнен местными, и не только, жителями. Единственное живое место в деревне, где можно расслабиться с девицами распутными и залить в глотку алкоголя немало. В основном здесь обитали охотники молодые, ища утехи у красоток, которые за пару монет себя предложат полностью. Большинство тут лишь пальцем поманить, да улыбкой соблазнительной разбавить, — и они всё из карманов повытаскивают и как псы хвостом вилять начнут. Чонгук не из тех, кто будет бегать за потаскухами грязными, его член даже не встанет, когда в голове мысль проскользнёт, сколько мужиков в такой девице побывало. Он брезглив до безобразия, а ещё высокомерен и привык смотреть на остальных с пренебрежением. Сюда охотник приходит разве что выпить и новостей каких узнать. — Юнги, налей чего покрепче, — командует он привычно, деньжат на стойку насыпая. Не жадничает и даёт куда больше, чем стоит этот алкоголь. — Слыхал, ведьма Северной Долины сбежала, — блондин кружку тому подаёт охотно, заодно разговор затевая. — Тэхён сегодня напивается пуще обычного. Упустил. — Вот баклан, — Чонгука новость смешит только. — За хвастовство бог любит наказывать, потому и получил своё, тупица. Рано праздновать собрался. Юнги кивнул, поддерживая, и на столешницу налёг, чтобы приблизиться к охотнику. — Награду обещали немалую за ведьму эту, так мужики как с цепи сорвались, на поиски пускаясь. Брюнет глотнул вина терпкого, не выдав ни одной эмоции на лице и, пожав плечами, к столу пошёл, где Тэхён засиживал. «Будто бы та ведьма того стоит». Они все ошиблись, бегая за девкой простой столько времени. Она не обладает неземными силами, как все думали, да и проку от неё никакого, но отпускать Чонгук ведьму не собирается. Он понять пока не может: то ли она действительно бездарная такая, то ли за нос умело водит просто. Стукнув кружкой нарочито громко по столешнице, мужчина привлекает внимание опечаленного Кима, который голову свою поднимает медленно, а после и вовсе зубами скрежещет, видя напротив врага своего названного. Глаза его, помутневшие от выпивки, бегают из стороны в сторону — злятся; ладони в кулаки сжимаются крепкие — ударить хотят. — Чего тебе надобно? — недружелюбным тоном. — Посмотреть на глупца неудачливого, — дрогнув уголком губ издевательски, отвечает Чон. — Кончай возиться с тем, что у тебя не получается — выглядишь жалко. Чонгук мастерски умел выводить людей из себя всего лишь парочкой фраз. И на этот раз у него тоже получается. Ким встаёт на ноги некрепкие из-за градуса и замахивается над лицом охотника доставучего, но не удерживает равновесия и на стол падает, смешки только вызывая. — Умерь свой пыл, друг, — Чон хлопает того по плечу лукаво понимающе и выходит из-за стола, улыбки своей победной не скрывая. Ему нравится показывать людям своё превосходство, нравится быть чьим-то стремлением — он радуется своему первенству во всём, и даже ведьму он из лап Кима практически вырвал, пускай и не сам изловил. Охотник капюшон плаща длинного на голову натягивает и коня седлает, скача к дому своему, попутно обдумывая, что делать с ведьмой Северной Долины. Давать ли ей шансы сестру исцелить или же прямо сейчас искать замену кому-то более могущественному. Но где найти нечто божественное, то, что действительно жизнь новую подарит его девочке. Ведьма обещаний спасти никаких не даёт, и это убивает его. Неведение — мука несусветная. Завтра он добудет всё, что она только скажет, и пускай только попробует не уберечь жизнь Лисы. На пороге, встряхнув свой плащ от снега, мужчина ступает в дом тёплый и привычно бросает его в руки девушки черноволосой, встречающей со взглядом соскучившимся хозяина. Она руки к нему свои тянет, желая обнять, а тот опрометчиво уворачивается, глазами осуждающими стреляя. — Джой, мне твои ласки не сдались, я сколько должен это повторять? — назидательно и колко. Ему плевать на обиду в глазах всего лишь утехи ночной. Джой — молодая девушка, которую он выкупил в том самом кабаке-борделе. Ей и шестнадцати не было, когда попала туда за долги отца-пьянчуги. Чонгук её приметил сразу, стоило войти, — красой своей и молодостью взгляд цепляла едко. Мужики слюной своей давились, деньги немалые пихая за ночь с ней, тем более первую, ведь невинною она была тогда. Чон, как и всегда, успел забрать всё первым, выплатив не за ночь, а за всю её душу приличную сумму денег. Джой стала благодарной игрушкой в руках охотника, спасшего её от неприятного будущего. Она принадлежала только ему одному, жила в его доме и каждую ночь своё тело отдавала на пользование. Мужчина был грубым порой, но не влюбиться в него оказалось невозможным. Тайком девушка мечтала женой его стать и потомством обзавестись, но откровенно понимала, что и пальца того не стоит. Он и сам не раз об этом говорил. Чонгуку важны происхождение и кровь, а она всего лишь простолюдинка безродная. — Раздевайся, — наказывает мужчина строго, даже немного злясь, ведь сколько можно повторять одно и то же — уже должна запомнить, как его встречать. Сам же освобождается от пояса с оружием и верхнюю одежду всю снимает, с верёвками на рубахе возясь. Сегодня день разочарований и ноющих дум о будущем сестры, и он, по правде говоря, совсем не в настроении. — Я так скучала, — пускай и глупости, но истинные слова из уст молодой девушки, которой прижаться к мужчине любимому хочется, успокоить его и согреть. А он не даётся, уворачиваясь от объятий и несдержанно толкая ту на кровать лицом в перьевые подушки. Чонгук ласку не любит, не приручить его и не присвоить, как животное, себе. Он бесцеремонно сорочку задирает на пышном, привлекательном для глаз, теле Джой и вторгается грубовато, заставляя её прохрипеть болезненно.

***

Первый рассвет в тёплой кровати, первые лучи холодного солнца прорезаются не через землю подмёрзшую, а стекло плотное. Утро приятным кажется и даже вставать не хочется. Снегом замело практически по самое окно, но погода успокоилась, даря взамен лишь сильный мороз. Ведьма даже на мгновение подумала, что охотник сегодня не доберётся к этому дому по таким сугробам. Было бы хорошо, если бы его обещание приходить сюда каждый день оказалось пустым звуком. — Деточка, успокой её, — в покои ведьмы залетает удручённая Фреа, держа руку на сердце — излюбленное положение, которое успела приметить Джису. — Она всю ночь спала хорошо, но под утро застонала так страшно. Девушка согласно кивает и спешит выбраться из нагретой постели, в одной лишь полупрозрачной сорочке в комнату бедняги врываясь, скорчивающейся от боли. Джису безумно жаль её, она хотела бы излечить от всех недугов это юное тело, но сил хватает только на унятие спазмов диких и сон, в который она впадает за секунды. Комната тишиной покрылась мигом, лишь лёгким, ровным сопением разбавляясь. Фреа с придыханием смотрит на плавные движения ладоней ведьмы над девчонкой и пытается расслышать, что та нашёптывает. Это ли не чудо? Унять боль и подарить взамен сон. — Мне бумага нужна, да уголь, — просит ведьма, намереваясь составить список трав необходимых. Она умеет писать и читать — самоучка, потратившая годы на изучение букв. В отварах никогда сильна не была, но и удерживать боли магией долго не сможет, потому и готова пробовать хоть что-то. Девушка одеяло с неё стягивает, стараясь изучить тело и почувствовать болевые места, руками выглаживает и заодно помечает на бумаге что-то. Фреа любопытно следит за её действиями, глаз не спуская, но неожиданно подхватывается и выходит из комнаты. Ведьма понимает, что скорее всего хозяина встречать понеслась, так как звуки услышала посторонние, но манипуляции свои не прекратила. В комнату вошли уже двое. Охотник, не раздумывая, приблизился к сестре, толкая вбок ведьму небрежно, и губами ко лбу прислонился. — Не лихорадит, — подмечает он, выдыхая с облегчением. Это первый раз, когда её лицо не горит. Джису смотрит на него негодующе, плечо своё придерживая, ведь мужчина явно силы свои не рассчитывает. Он её сюда сам притащил, чтобы помогать, в итоге не подпускает даже. Повернувшись к ведьме и смерив её взглядом успокоившимся, подходит и за руку поднимает, ставя на ноги. Чонгук признаёт, что огрубел к женщинам сильно, пускай некоторые и не заслуживают к себе подобного обращения. — И на том спасибо, — благодарит он пресно, даже неискренне как-то, потому что не привык, затем выводит всех из покоев сестры, не нарушая её сон. В гостиной мужчина от оружия избавляется и просит яремницу завтраком всех угостить, а ведьма снова же сжимается пружиной вся и от стены отлипнуть не может. От Чонгука веет свежестью морозной и холодом душевным, отчего ёжиться только хочется. — Джису, — он по имени её вдруг зовёт, усаживаясь на стуле хозяйственно. Расставив ноги и опрокинув голову на спинку, сидит и смотрит на девушку как-то многозначительно, даже похоть некая проскальзывает. — Подойди сюда, — манит пальцем указательным. Ведьма исподлобья взглядом своим защищается, словно предупреждая об опасности, если он посмеет что-то сделать непристойное, и, словно мученик, идёт. Из его уст даже её имя звучит издевательски. — Если ты меня и завтра так встретишь, то я не сдержусь, — он легонько касается её сорочки тонкой, а девушка, как от огня обожжённая, отлетает, тут же руками прикрываясь. Она и позабыла совсем, что практически голая. Даже грудь просвечивается. Охотник глумливо головой качает, провожая ведьму раскрасневшуюся. Удалось приметить много изгибов, что в голове промелькнули мысли нескромные. Чонгук знает, что нравится абсолютно всем женщинам, и Джису не может быть исключением. Но он не глуп — не купится на соблазны ведьмовские и даже приворожить ей его не удастся. Девушка выходит из комнаты в сером, простом платье сестры, и только сейчас Чонгук подмечает, что черты её лица без грязи довольно красивые, разве что худых он терпеть не может, а ведьма костлявая. — Это список трав, — она протягивает ему бумагу, исписанную кривоватым почерком, но текст читабельный. — Ты образована? Я удивлён. Скромно кивнув, Джису взгляд свой отводит к огню, лишь бы на мужчину не смотреть. Ей неуютно рядом с ним, сбежать хочется. — Какому богу ты молишься? — вдруг спрашивает он о вере, словно пытаясь её поближе узнать, но зачем? — Или дьяволу прислуживаешь? — Зачем молиться кому-то? — ведьма за неволю отвечает, взгляда своего не переводя. — Люди — глупые создания, привыкшие винить кого-то в своих бедах, только не себя. Им легче сказать, что это кара божья, чем попробовать разобраться в проблеме. Охотник лишь бровью повёл, из-за чего морщинка на лбу проявилась, и цокнул языком, явно не соглашаясь с ней. — Прислужница дьявола, значит, — заключает он саркастично, — друзьями нам с тобой не быть. — Я не хочу быть твоим другом. — А стоило бы захотеть, ведь я настроен дружелюбно. Джису глаза свои удивлённые на него поднимает, не веря в эти лукавые слова, а тот только издевательский смешок пускает, да по губе верхней водит языком проворным. Измывательство сплошное. Спасает от накалки только появление яремницы с едой горячей, призывающей всех к трапезе, и огонёк войны в глазах ведьмовских угасает самовольно. Кусок в горло не лезет, пускай и запах от курицы стоит неимоверный. Но Джису не хочет есть на глазах у охотника, не хочет плавиться под взглядом его то строгим, то глумливым — ей неприятно рядом находиться, она боится. — Девочка моя, ты есть должна! Тебе силы нужны! — Фреа голосистая так громко восклицает, что за сердце хочется от неожиданности схватиться. — Не хочет есть — пускай не ест. Меня не волнует её состояние, пускай хоть помрёт завтра, главное перед этим Лису на ноги поставит, иначе я её достану с того света. — Чонгук снова своими заявлениями показывает жестокость и свирепство, заставляя яремницу губы склеить в затишье, а ведьму на место ставит и указывает, ради чего именно она всё ещё дышит. Мужчина тщательно пережёвывает пищу, макушку девушки взглядом сверля. По ней действительно видно, что в людском мире давно не жила. Дикая, колючая и зашуганная. Растормошить её как-нибудь хочется, чтобы ожила малёк, а то как чучело мёртвое ведёт себя, звуков не издавая. — Благодарствую за завтрак, — встав из-за стола, вежливо кланяется он женщине, которая, как и всегда, не подводит с готовкой вкусной еды. — Всё из списка я сегодня же добуду, пускай перевернуть округу придётся. Он к ведьме приближается, за руку цепляя неожиданно, чтобы поднять и в глаза её посмотреть зеленющие, а то ведь отводит их постоянно, словно наврать собирается или ещё хуже — затеять побег. — Я не доверяю тебе, — признаётся мужчина честно, серьёзности своей не теряя. А девушка пугливо ресницами хлопает, не зная, куда себя деть. От него веет мужественностью удушающей, и она в какой-то момент понимает, что не охотник перед нею, а настоящий воин, не насытившийся войной в полной мере. В нём она живёт, бушует и вырывается, тем самым неосознанно калеча окружающих. Столько энергии ведьма от человека не чувствовала никогда. — Пока ты здесь, слушайся меня. Сказали есть — значит ешь. Ты нужна мне. Последняя фраза скоропостижно врезается в её сердце, выцарапывая до крови каждую букву. Нужна, потому что смысл его жизни в её руках сейчас. Словно только она будущее строит этой небольшой семьи. И Чонгук злится лишь потому, что бессилен, даже глаза отчаянием горят безумным. Ведьма его прочувствовала насквозь, стоило ладонь мужскую сжать. Он впустил её в голову неосознанно, убирая барьер подлеца на мгновение. Даже показалось, что перед ней совершенно другой человек стоит. Заподозрив неладное в энигматическом взгляде ведьмы, которая будто бы читает его как книгу какую-то, Чонгук руку свою выдёргивает из её цепких пальцев и капюшон на голову натягивает, недоверчиво косясь. — На мне даже не пробуй свои штуки ведьмовские, — предупреждает. — Я не хочу тебя больше калечить пощёчинами, поэтому не смей лезть мне в душу.