Вальпургиева ночь

Ясный день, лучи холодного солнца чуть слепят глаза, а щёки мороз колючий щекочет. Деревня сегодня не спит: все из домов повылазили, чтобы по рынку побродить и чего нового прикупить. Пару раз в месяц чужеземцы везут свои пряности, ткани атласные и кучу побрякушек с камнями драгоценными для женщин местных, которые с огромным любопытством набрасываются на все эти вычуры, как сороки. И сегодня как раз один из этих дней. Чонгук частенько тратился, покупая вещи сестре любимой, да и Фреа не без подарков обходилась. Но сейчас всё словно смысл потеряло, и все эти покупки, страшно признаться, могут остаться без хозяйки. Прошло всего пять дней с начала лечения Лисы отварами ведьмы, а такое чувство — вечность. Прибывая в дом скрытый, он каждый раз надеется на лицезрение сестры на ногах стоящей, в итоге натыкается на привычное бледное лицо и глаза закрытые. Его злит беспомощность ведьмы, но и повлиять он на её силы не может. Все поиски впустую. Смахивая с чёлки отросшей свежий снег, мужчина прищуривается и деланно опасность излучает, вытягивая перед собой меч деревянный. Напротив два противника устрашающих и готовых к нападению. — Ну же, покажите, чему вы научились, — подкрикивает Чон, свободной рукой подзывая их к себе, на что те реагируют быстро, враждебно налетая. Молодой охотник часто развлекает детей деревенских, обучая их приёмам боевым. Они с лихвой неслись к нему в ученики, а тот охотно брался за тренировки так называемые. — Ах вы ж, — рычит мужчина со мешком, когда понимает, что мальчуганы его с ног сбили, мечи свои выбрасывая в сугробы. — Хитрые. На площади обыденно девушки молодые собираются понаблюдать за любимцем детей. Завороженные, с подрумяненными щеками смотрят на красавца, мечтая заполучить его внимание. И пускай холостяков в деревне немало бродит, но Чон Чонгук мёдом словно намазан, к нему прилипнуть хочется намертво. Такой сильный, мужественный и с харизмой природной. А улыбается он как изящно. Нечасто, но безумно красиво. Джой тоже пополняет ряды наблюдательниц и не может улыбку грустную с лица убрать, представляя, как он так играется с их детьми. Обида душит, что не будет такого — Чонгук не станет её мужчиной и потомство они не заведут. Поправляя капюшон свой, чтобы он ненароком её не заметил, корзинку сжимает и хочет уже уйти, но её окликают. Попалась. Охотник, взяв самого юного — шестилетнего бойца на руки, идёт к наложнице своей, которую узнал средь девок незамужних, и, продолжая отбиваться от маленьких кулаков, остановился рядом с ней. Улыбка на его лице не сходит, что к мысли девушку подводит о его хорошем настроении. Она сама губы непроизвольно растягивает от подобной картины. — Ты будешь хорошим отцом, — не сдержавшись, признаётся она с придыханием. — Ты права, — тем же тоном отвечает он. — Тебя бы на войну с собой взял, малец, — обращается к ребёнку и, почесав макушку его густую, отпускает, ставя на ноги. Тот убегает шустро, оставляя их одних. — У нас бы могли получиться красивые дети, — Джой поддаётся настроению приятному и необдуманно говорит то, что в голове давно витает. А мужчина всё ярче улыбается, зарождая тем самым огонёк надежды в её сердце. — О, Джой, — тянет он, рукой к щеке напротив холодной прикасаясь, — моя маленькая девочка. Девушка свой взгляд прирученный всё отвести не может и ластится, как собачонка. Но лишь секунды, ведь в один миг приходится испуганно вскрикнуть, потому что больно становится, когда челюсти сжимают так резко. — Глупая, глупая, глупая, — выплёвывает Чонгук уже разъярённо, так скоро меняя настрой. — Ты недостойна моего семя, когда же это поймёшь? Я не разрешал тебе швыряться по улице, так почему же ты, самовольная такая, решила меня ослушаться? Корзинка плетёная из рук её падает, а глаза испугом горят. Как же обманчива его улыбка оказалась, каким же всё ж бездушным он является на самом деле. Мужчина толкает её на снегом усыпанную землю и смотрит сверху, как палач на свою жертву. Только пугает беднягу, которая уже готовится по щекам своим получить за оплошность. — Не забывай, что я милосерден к тебе больше твоего же отца, что именно я тебе жизнь подарил новую. Я прошу всего лишь слушаться меня. — Прости, — просит девушка искренне. — Ночью будешь заслуживать моё прощение, — смерив Джой раздражительным взглядом, Чонгук уходит в оружейную, оставляя наложницу на снегу ютиться. Зрительницы лишь усмехаются картине, да шептаться начинают, явно презирая её. Джой униженной себя чувствует, растоптанной. Ей впервые захотелось сбежать от этого мужчины, проклиная свои чувства искренние к нему. Самого же Чонгука совесть мало когда мучила за поступки недобрые по отношению к кому-то, и сейчас он уже не думает о девушке обиженной, приземляясь на стул запыленный в уголке. — Ведьму Северной Долины сегодня Ким снова повстречал, но та от стрелы увернулась и исчезла за долю секунды, — один из охотников начал разговор на небольшом собрании, вынуждая Чона уши навострить. — Тэхёну только сказки рассказывать, — встревает тут же он, не выдержав обмана явного. Ведьма у него. — И вы — глупцы, раз верите его словам. — Нам нужно расширить поиски, она всех жителей пугает. Чонгук глаза непроизвольно закатывает, вспоминая беззащитную, худощавую Джису, которая и кролика заколоть не сможет. — С завтрашнего дня прочесываем лес, — а вот это заявление вызывает некое волнение. Охотник кивает, соглашаясь с товарищем, и спешит покинуть оружейную, обдумывая возможность увести людей от дома потайного, где ведьму он прячет. Андор преданно поджидает хозяина своего, копытом снег буравя, когда тот ближе становится. Покорный конь, верный, и такой же дикий и безумный иногда бывает, как сам Чонгук. Между ними связь нерушимая, дружба крепкая, и поживает животное получше многих людей в этой деревне — хозяин не скупится на корм и уход бережный. — Скачи быстро, — морду поглаживая, просит. Затем седлает его и, хлестнув поводьями, несётся из деревни шибко. Сугробы по колено, но Андор, привыкший отскакивать от земли как тот же кузнечик, практически летит над белым полотном сыпучем, скорости не понижая. Охотник глаза свои сужает, от ветра уберегая, но бдительности не теряет, ведь лес живностью голодной кишит, от которой порой защищаться приходится. Ветки, снегом усыпанные, взор перекрывают, но Чонгук по звукам слышит присутствие чужое, отчего коня своего притормаживает, попутно лук и стрелу готовя к использованию. Слух охотника чуткий, он ещё на войне развил в себе эту небольшую способность — видеть ушами. Противники, нападавшие ночью, натыкались на его меч прежде, чем начать активные действия. Движение за кустом в пяти метрах, и Чон, спешно прицелившись, запускает стрелу в животное, которого даже увидеть не удалось прежде. Слышится скулёж болезненный, затем словно лай собачий. Охотник спрыгивает с седла, с любопытством шагая к пойманному зверю, а там уже огорчённо выясняет, кого словил. Белая, густая шерсть практически сливается со снегом, разве что кровь пятном ярким взгляд цепляет. Белый волк молодой, размеров пока ещё небольших, ноет от ранения и дышит тяжко. Его глаза пугливо смотрят на охотника приближающегося, а лапы поднять тело пытаются, но безуспешно — слишком слаб, чтобы бежать. — Будь ты кабаном, проку от тебя было бы куда больше, а так только шкура, — Чонгук на корточки присаживается рядом с животным и гладит неласково шёрстку жёсткую, затем на руки берёт под скулёж недовольный и тащит к лошади. Веса мало, потому и в мешок пока ещё дышащее животное помещается. Ещё один ковёр дома будет, ну или меховая накидка для Фреа, которые она так любит, а тут тем более белая — для здешних лесов белый волк является редкостью. Яремница заликует. Чонгук кров дома уже видит, усыпанный слоем снега толстым, который и помогает прятаться ему в лесу, только что дым из трубы сдаёт. Освободив седло у ворот, он за поводья ведет коня к колонне, подвязывая, краем глаза улавливая ведьму, прогуливающуюся по двору. Чудится, то ли действительность, но девушка сияет при дневном свете как-то. Мерцание крупиц алмазов на щеках, волосы — нити серебра, на солнце поблескивающие. Стоя в оковах Тэхёна тогда на площади, она ему также показалась ничем иным — как начищенной монетой, слепившей глаза. Неужто она действительно дитя кого-то небесного? Не бога, но и дьявол вряд ли бы такую невинность в свои дочери бы взял. Ведьма испуганно уставилась на гостя, а тот притязательный взгляд всё отвести не может. — Ты не должна находиться здесь. Я не позволял покидать дом. Чонгук приближается, а девушка только назад пятится. — Я не могу находиться так долго взаперти, мне нужен воздух, — Джису отвечает с опаской, но внимание своё уделяет не охотнику, который, как и всегда, свиреп, а мешку на земле, где нечто тёплое и ещё дышащее шевелится. — В дом, — очередной приказ, но не такой уже устрашающий, как в первые дни. Ведьма привыкает к холодности Чонгука, но в душе надеется, что внутри этого мужчины всё ж живёт человек, а не зверь, лицо которого она видит каждый день. — Дай мне ещё несколько минут, — вопреки строгости в его глазах, просит она довольно смело, видя, как тот всё ближе становится. Но глотнуть комок страха разок приходится, когда Чонгук у самого носа появляется. — Тогда дай пройти, — отодвигает её рукой своей, чтобы к двери напрямую пройти. Джису удивиться приходится, ведь вообще не ожидала разрешение получить. От охотника усталостью веет, да некой безысходностью по отношению к сестре. Может быть он понимает, что толку от её помощи никакой и собирается отпустить? Конечно же, нет. Глупости. Как только за его спиной закрывается дверь, ведьма мчится к мешку резко, ведь вонь крови ноздри прорезает безжалостно, а мольба о помощи уши закладывает. Она понимает и слышит зверей. Справившись с туго завязанным узлом, взору девушки предстаёт еле дышащее животное, глазами умоляя спасти. Белый волчонок, отбившийся от стаи, попал в лапы охотника, будучи самим являясь опасным. Ведьма к носу его мокрому опускается и выдыхает воздух тёплый, в глаза гипнотически смотря. — Живи, — шепчет, пасть сжимая ладошкой несильно. — Я заберу твою боль. Волк, словно очнувшись, головой своей встряхивает и на лапы становится, смотря на ведьму преданно и ожидая указаний. Рана затягивается за секунды, оставляя лишь пятно крови засыхать на шерсти. — Служи ему верно и преданно. В беде спасай, в радости веселись так же, в печали успокаивай. Стань другом для него, дикий волк. — Зверь слушает ведьму, понимая и принимая каждую просьбу. Поддаётся под её ладонь, в которой ласки и тепла много, и по окончанию кивает, соглашаясь. Они понимают друг друга даже лучше, чем люди, говорящие на человеческом языке. Волк от страха своего отказывается, от дикости и свободы горной, соглашаясь служить человеку — насколько благодарными могут быть животные. Люди их не заслуживают. — Пойдём в дом, — кивком указывает Джису на дверь, сама от спазмов сжимаясь. — Если ругаться начнёт, я укушу его вместо тебя. Девушка накидку на пороге свою снимает, чуть встряхивая от снега, но делает всё тихо, чтобы не тревожить яремницу и Чонгука, которые сейчас в комнате Лисы. Но с шумом подводит волк, довольно громко гавкнув, здороваясь с хозяином, как пёс. Джису вздыхает обречённо, слыша топот по ту сторону двери. Всё же животное может быть непредсказуемым, хотя казалось, что связь они установили. — Батюшки! — первой завопила Фреа, с испугом уставившись на волка, стоило только из комнаты выйти. Ухватившись за кочергу, готовится защищаться от нападения дикого зверя. — Объясни, — Чонгук же, наоборот — спокоен как удав. Просит сдержанно, то на волка, то на ведьму поглядывая презренно. — Его шкура будет сегодня же лежать возле этой печи. — Не позволю, — к большому удивлению всех девушка не смолчала, давая отпор. — Он будет жить. Белый волчонок станет твоим защитником и другом. Мужчина бросает сомнительный взгляд на гостя. Ведьма рассудок потеряла, бред в их уши заливая. Дикого зверя не приручить. — Он будет насажен сейчас же на мой меч! — Тогда и меня режь! Фреа с тревогой и неподдельным волнением рассматривает полыхающих гневом двух людей, желая встрять в перепалку и уберечь от печального исхода. С Чонгуком так нельзя говорить, ведь он и вправду возьмёт и зарежет девчушку. Пререкание он не спустит с рук. — Да с радостью, от тебя всё равно толку никакого! — мужчина свой меч оголяет и делает шаг тяжёлый в сторону голову потерявшей Джису, но останавливается, когда перед ним волчонок проносится и ластится начинает об ногу, игриво хвостом шевеля. — Пошёл прочь! Но животное не слушается, лишь лапами запрыгивая на охотника играючи. Он язык свой вытаскивает, да глазами сверкает дружелюбными. Пёс, одним словом, но никак не дикий зверь. Чонгук смотрит на него сверху, постепенно злость свою развеивая, и поверить не может, что такое вообще возможно. Он приручен. Волка приручили. — Да зачем ты нам сдался? — со вздохом, но уже пряча меч. Опустившись на корточки, любопытно осматривает место ранения, от которого не осталось и следа. — Эта глупая женщина почему-то исцелила тебя, когда в той комнате теряет жизнь кто-то более важный. Какая дурость. — Я спасаю то, что могу спасти, — ведьма, придерживая свой бок рукой, сквозь зубы цедит, и садится на стул, голову к огню отводя, чтобы ни яремница, ни Чонгук не видели её боль, которую пришлось принять от животного. Сквозь платье сочится кровь алая, которую она ладонью пытается остановить. Ей ночь всего прожить с муками требуется, а дальше заживёт всё быстро. — И Лису я хочу излечить. От неё добро исходит, в отличии от тебя. — То, что я опустил свой меч, не означает, что меня бояться не стоит. Я не потерплю твоих слов грязных в свой адрес, так что знай своё место, — грубо и колко — ничего нового. — Фреа, набери ванну, я помыться хочу, да и этого белого отмыть нужно. Женщина кивает, но покидать кусающихся двоих не хочет, ведь боится. Яремница волнуется за девушку, которая вдруг клыки свои показала, а с Чонгуком так никто не разговаривал до этого, потому исход его злости неизвестен. — Тебе помочь снега набрать, да растопить? Ты стала медлительной, — поторапливает её мужчина. — Не обижай её, прошу, — Фреа по плечу его гладит, как мать заботливая, а тот глаза лишь закатывает. — Не собирался даже, не канючь. Больно надо свой меч пачкать её кровью. Чонгук действительно вряд ли бы замахнулся на Джису, пускай она и обнаглела совсем, разговаривая с ним так ядовито. Он даёт ей шансы спасти сестру и будет надеяться до последнего вздоха из посиневших губ на исцеление. Если уж она волка на ноги поставила, то надежда есть. Сегодня охотник убедился, что в ней сила живёт, и что выкрал он её недаром. Джису в комнату ушла, сгорбившись и лица своего не показывая, а мужчина, взгляда на неё не бросив, продолжил изучать нового жильца этого дома. Удивительно, но волк действительно к нему тянется, как к хозяину своему. Ладони облизывает, а когда Чонгук на ноги поднимается, то садится на пол и команды ждёт послушно. — В деревню тебя не потащу, дети только испугаются. Будешь этот дом защищать, да со мной охотиться за дичью, понял? — даёт он указания, с лёгкой улыбкой наблюдая, как тот хвостом своим машет, заискивая. И всё же преданный пёс куда лучше ковра в этой гостиной, пол которой и без того засланный шкурами. — Чонгук, ванна готова, иди проверяй. И посмотри, что там с Джису, она лежит тихонечко, словно с недугом борится. — Ведьма не по мою душу, — бросает он с ухмылкой лёгкой в ответ, ступая в комнату и закрывая за собой дверь. Тишина кромешная, тусклый свет свечей уютности добавляет — атмосфера дико спокойная и на сон клонящая. Ведьма на кровати скрутившаяся лежит, звуков не издавая, хотя шаги Чона нельзя назвать бесшумными. Ботинки доски царапают нехило. Он от ремней с оружием освобождается, тайком поглядывая на тело неподвижное, затем воду проверяет на градус ладонью и дальше крутится по комнате, лишних звуков создавая, чтобы привлечь к себе внимание. Так и не дождавшись реакции, прижимается одной коленкой к кровати и к плечу её прикасается, чтобы она повернулась. — Ты чего это? — впервые голос охотника звучит взволнованно. Но вряд ли его заботит состояние ведьмы. — Почему идёт кровь? Чонгук удивляется картине не совсем красивой — красное кровавое пятно на платье, хотя ткань целая, порезов нет, и измученное лицо ведьмы, покрывающееся капельками пота. — Отвечай, — приказной привычный тон, но у девушки желания и сил отвечать нет. Просто, не трогайте её этой ночью, дайте уснуть тихонечко. Охотник без стеснения, самовольно принимается расстёгивать шнуровку платья, чтобы освободить тело, истекающее кровью, от тесных оков. Руки ведьмы защищаются, однако его настойчивость не позволяет противится. Он распахивает корсет притесняющий и стягивает вместе с юбкой, давая груди вздыматься нормально в сорочке тонкой. — Не надо, я голая, — Джису с мольбой в глазах просит остановиться, ведь похотливый по натуре мужчина оголяет девушку лишь для лицезрения природных частей тела, да утешения, как рассказывала ей Фреа. Сорочка следом скользит по коже, мурашками и дрожью покрытой, отправляясь за пределы кровати. Ведьма прикрыться спешит, но грубые руки охотника сковывают все движения. — Ранение от стрелы, но в тебя никто не стрелял. Одежда не порвана, плоть прорезана изнутри, — делает он чёткие выводы, смотря в глаза зелёные и читая теперь уже её, как книгу. — Ты боль переняла от волка дикого на себя. Глупая, животные того не стоят. Он сорочку в руки обратно берёт, разрывая на несколько лоскутов, затем живот девушке обвязывает, затягивая узлы потуже. На войне он частенько себя перевязывал, потому осведомлён, как быстрее остановить кровь. — Они заслуживают жизни больше, чем мы, — подняв взгляд в потолок и мирясь с собственным стыдом за обнаженность, шепчет. По щекам пару слезинок катятся, но далеко не от боли. — Укрой меня, пожалуйста. И спасибо. Чон последовал просьбе, хотя напоследок всё ж осмотрел женское тело не без мужской заинтересованности. Беззащитная ведьма — раненая птица в его клетке. Есть в этом нечто такое, отчего смягчиться хочется, да простить даже разговор недавнишний. — Всё-таки вы все глупые, женщины, — повторяет он утвердительно, но достаточно спокойно, не нарушая тишины убаюкивающей в комнате. Отстраняется, но взгляда не отводит от девушки, а та вдруг тоже начинает смотреть на него. С лёгкой ухмылкой он вещи с себя стягивает, совершенно не стыдясь глаз зелёных любопытных. Небось, не видела мужчину нагого. Занимательно. Потехи ради. Чонгук до гола раздевается, замечая, как ведьмин взгляд исследовательно вниз падает, а щёки краснеют застенчиво. А после она вообще на голову покрывало натягивает. Смех вызывает только своим поведением и к мысли подводит, что невинная она совсем, раз так стесняется мужчину голого. — Остановишь кровотечение — можешь присоединиться. Я найду тебе место в этой ванне.