Вальпургиева ночь

Его проницательный взгляд следит за каждым её действием. На лице усмешка шаблонная, поза присущая хозяину деловитому — ноги расставлены расслабленно, спина откинувшаяся. Ведьма трёт травы сухие в ступке небольшой, а получившийся порошок с водой разводит и осторожно к охотнику идёт, который всё ж вынудил оказать ему помощь с порезом. — Намажь сейчас и завтра вечером, так быстрее заживёт, — наказывает она отречённо, ставя мазь изготовленную на стол рядом с ним. Хочет уйти, ведь порядком надоело быть под прицелом этих вечно усмехающихся карих глаз, но за руку её хватают, останавливая. — Поухаживай за мной, будь добра, — Чонгук хитёр, как тот же лис, и даже просьба из его уст выходит неким указанием. Джису морщится тайком недовольно и на руку свою смотрит, которую отпускать даже не думают. Он притащил её в этот дом ради спасения сестры, но, видимо, и для себя выгоду нашёл. И, быть может, мужчина всё ещё злится за те слова во дворе — удовольствие в глазах читается, заставляя делать то, чего явно ведьме не хочется. Она щёку кусает свою и оборачивается, не скрывая нежелания помогать. Черпает двумя пальцами мазь и, приблизившись, к щеке его прикасается. А он всё смотрит, ведь теперь она рядом совсем, и языком шершавым во рту играется. Должно пощипывать, но мимика на лице Чонгука не меняется, как и взгляд любознательный. Что он в ведьме хочет рассмотреть? Разве что только смятение. — Ты одна? Где твоя семья? — вдруг решает он с вопросами навалиться. Интерес зарождается в нём к Джису, и скрывать мужчина этого не собирается, не в его это духе. — Отец и мать погибли, — отрезает девушка коротко. Говорить, видимо, не хочет. — А есть кто ещё? Ведьма вздыхает, отстраняясь от мужчины любопытного, и губы не хочет размыкать в ответе. Незачем копаться в ней, расспрашивать и вообще разговаривать, она здесь не для этого. Он велел лечить сестру — она пытается, а вести с ним беседы девушка не обязана. Хотя уже её хрупкий мир перевернулся с ног на голову, стоило мужским рукам коснуться тела голого, а глазам всё увидеть. Джису до сих пор в глаза Чонгука толком после этого смотреть не может — ей стыдно. — Ведьма, — недовольно, после ладони навязчивые на бёдрах, заставляющие глаза поднять на мужчину, требующего внимания. — Я не люблю, когда меня игнорируют. А ей только неприятнее становится. Мужчины омерзительны и похотливы, трогают то, что не принадлежит им. Джису заложница в этом доме, и она в его глазах будет всегда той ведьмой, которой он её кличет. — Отпусти, — просит сдержанно, практически шёпотом. Когда Чонгук рядом, девушка всегда под напряжением диким. Его энергия проходится по каждому её волоску, по каждой клеточке тела, из-за чего покалывания даже чувствует. От этого и страшно становится. — Я не хочу делиться с тобой своей жизнью, не хочу, чтобы ты трогал меня. Для тебя я ведьма, а не женщина. Я одна из тех, кто под мечом твоим пасть может в любой момент. — Ты стала куда смелее, — Чон отпускает руки, с улыбкой подмечая изменения ведьмы. Она действительно кусаться начала. Но что поделать, так ему ещё интереснее становится — уж больно занимательная. — Мой меч не для тебя. — А для кого? Для женщин, которые перестали просить помощи у бога и прибегли к колдовству, спасая свои семьи? Богу плевать на болячки людские, он только о себе и думает. А вы жизни лишаете за отчаяние только и всего. — Отречение от бога и повиновение дьяволу — за такое и смерти мало. И чуму нагнали ведьмы, я уверен. Все беды из-за вас, — не сдержал своего мнения мужчина, вставая на ноги горделиво. — Все беды из-за глупости людей. — Не зли меня своей брехнёй абсурдной. Коль жизнь тебе я сохранил, ты слушаться меня должна и бредни эти выбросить из головы. Пока от тебя толку никакого, так не заставляй же меня жалеть о твоей сохранённой жизни. — Я не боюсь смерти, можешь убить меня хоть сейчас, — Джису неподвластно смотрит на охотника и чуть ли не рычит, как дикое животное. Он своими высказываниями режет не хуже того же меча. — Уймись ты уже! Вы, девки, все с головой не дружите. Мне хватит пары секунд, чтобы перерезать тебе глотку, но так вышло, что ты мне нужна. Чонгук головой своей качает недовольно, ладони в кулаки сжимая. Дожился — женщина голос посмела на него повысить, да злостью осквернить. Такой расклад ему явно не по душе. Он не привык вообще тратить нервы свои на них. Щека ведьмы пощёчины требует, на место ставя, но мужчина сдерживает себя, пускай и с трудом. — И не забывай, что твой камень у меня. Я раздроблю его на части, если будешь такой шумной, — напоследок грозится охотник. А Джису и притихает, ладонью ощупывая ложбинку по привычке, где должна висеть её вещь. Без камня ей неспокойно, даже сны тревожат страшные порой, но больше волнует то, что, если у неё не получится спасти Лису? Кулон ей не вернут обратно и, скорее всего, убьют. Последнее не так пугает, по правде говоря. Без синего камня она сама под меч подставится. Охотник бровью чёрной своей ведет, замечая испуг в глазах девушки, и для себя подмечает, что способы держать контроль над ведьмой у него всё ж есть. Она совсем распоясалась, выводя его на эмоции. — Тебя никто не учил правильно с мужчиной разговаривать, верно? — смягчается, понимая, что дикая она совсем, ведь в лесу сколько прожила одна. Получив неуверенный кивок и взгляд зашуганный, спокойный, продолжает: — Будь покладистой и меньше говори со мной так грубо, тогда и я буду с тобой мил. Мордашкой ты вышла ничего, тебя это и спасает. Мужчина дом покидает тёплый, а ведьма на стул оседает, за лицо себя трогая. Оно почему-то горит, и не понятно, то ли от печи, то ли от слов охотника странных. Красивая? Девушка не знает, какая она, да даже в зеркало практически не смотрится, ведь это бредни. Яремница косы ей постоянно плетёт аккуратные, в платья сестры одевает нарядные, поэтому и выглядит она убрано, что для неё совсем несвойственно. Лицо без грязи, в волосах листвы засохшей не отыскать, а руки белее снега, такие чистые и нежные, да пахнут травами душистыми. Ведьма на женщину настоящую похожа. Как те, что в деревнях живут. Она бы вписалась к людям и, возможно, зажила хорошей жизнью, где скрываться не приходилось бы. Слова Чонгука о том, что он может увезти её хоть на край света и подарить новую жизнь после исцеления сестры вселили большие надежды. Она мечтает об этом практически с рождения. Мечтает исчезнуть из норвежских земель… — Ари, мне страшно, — волк голову на колени к ней свою опускает и скулит, слушая девушку. — Отпугивай всех, кто посмотрит на этот дом чёрными глазами. Не дай ворваться сюда.

***

Январские морозы беспощадны к любому живому существу, оказавшемуся на улице. Плащи и тёплые шкуры не греют мужские тела, а лошади скачут лишь после ударов поводьями, недовольно копытами в сугробы погружаясь. Территория Финнмарк имеет множество деревень, но охотников на нечисть лишь по пальцем пересчитать, потому мужчины из Мехамна вынуждены за порядком следить и избавлять от детей дьявола земли всего Финнмарка. — Местные жители сторонятся эту семью. Ночью в их доме огонь в окнах горит, а днём некий дым из трубы вонючий идёт, словно зелье наваривают. Чонгук, слушая попутчика своего впечатлительного, не сдерживает цоканья недовольного. Народ любит распускать слухи глупые, заметив любую странность в отношении семьи обыкновенной, решившей жить уединённо. Да и тем более деревенька маленькая и бедная, а на ведьму указали явно по статусу выше их всех, судя по огромному дому из дерева крепкого, да калитки кованной из стали дамасской. Эта семья явно не бедствует, вот и зависть у местных появилась. — Ну давай проверим, зря мы что ли пять часов сюда добирались? Я и от чая горячего не отказался бы, — соглашается Чонгук, слазя с коня. Их пятеро. Высокие и статные, молодые и крепкие, да и выглядят куда опрятнее деревенских этих, потому и хозяйка дома на пороге их встречает с опаской некой и волнением. Её глаза бегают по лицу каждого гостя, а рот в приветствии всё открываться не хочет. — Просто проверка, нас нечего бояться, если нечего скрывать. Мы войдём? — Чонгук, как главный, говорит первым, а после без приглашения заходит, да за собой остальных подзывает. — Мы — охотники из Мехамна, прискакали сюда из-за слухов о вашей причастности к запретной магии. Нам придётся обыскать дом, вы не против? — А что, если против? — девушка прищуривается недоверчиво и, заискивая, к стене отходит. — Тогда без разрешения перевернём здесь всё. Уж простите, такая наша работа, — Чон деланно любезно разглагольствует, теперь уже сомневаясь в том, что это просто слухи. Взгляд хозяйки уж слишком волнующийся, словно действительно есть что скрывать. — Обыскать, — даёт он команду, а сам присаживается на стул и указывает девушке рукой пристроиться рядом. Она поглядывает на шкаф, где посуда хранится, и неохотно идёт к охотнику, руки трясущиеся пряча за спину. — В доме вы одна? Муж, дети, кто есть? — Одна. Дети с мужем на рыбалке, — кусая губу, отвечает девушка. Бегающий взгляд опускается на пол, лишь бы на мужчину не смотреть, которого за врага считает она, и только. Чонгук хмыкает, не веря. Очевидно же, что врёт. — Там сигил на полу под шкурой! Чон, ты должен это видеть! — возгласил один из охотников, выбегая из комнаты возбуждённым. Мужчина молниеносно вскакивает со стула, стрельнув взглядом тёмным на хозяйку испуганную. — Попалась, — прорычал он, хватая за ворот её небрежно и волоча за собой в комнату, чтобы не сбежала. На деревянных досках перевернутая пентаграмма с вписанной головой козла. Пять лучей звезды — символ самого Сатаны. Только ведьмы, давно поклоняющиеся тёмным силам, рисуют в домах своих сатанинские сигилы. — Я лишь спасаю свою семью, — слёзно проговаривает она, заикаясь. Напугана до белого цвета лица и глаз красных, до трясучки дикой и вен, выступающих на лбу. — Чума забрала родителей, когда мы молились богу каждый час, а с чёрной магией я больше никого не теряю! Дьявол нас бережёт. — Сколько грязи из твоего рта! Как ты смеешь такое говорить? — Чонгук злится, потому что снова и снова слышит эти слова. Они неправдивы, их головы очернила тёмная сила, тело и душа продана Дьяволу. Такие люди не имеют права жить. Он уверен, что после его меча они попадают именно в ад и горят там в котле с такой же нечестью, добровольно отказавшейся от помощи Бога. Мужчина смотрит, как та на полу извивается и просит пощады, как руки тянутся к его ногам и молят понять причину, по которой она перешла на другую сторону. — Колдовство запрещено, ты лишишься жизни, — молвит он приговор жестокий и, вытащив свой меч, без доли жалости погружает в тело молодой женщины, слезами омывающей своё лицо. Он выполняет свою работу, только и всего. За чёрную магию по кодексу охотники лишают жизни. Им не позволено понимать и жалеть их, они обязаны убить каждого, кто взаимодействует с дьяволом. Мужчины дом исследуют огромный, ища жильцов, возможно, спрятанных. Брюнет шагает по полу шумно, ботинками скребя, и тоже ищет. Он к шкафу кухонному идёт, ведь помнит, как ведьма на него поглядывала, словно переживала за что-то. Он щурится, в щель подсматривая, затем дверцу одну немного приоткрывает и вздымает грудь, захватывая воздуха в лёгкие побольше. Чертовка обманула, говоря, что дети с отцом. Лучше бы они действительно сегодня из дома сбежали бы, чем прятались в этом шкафу, ручками маленькими рты прикрывая, как им поручила мать, небось. Девочка лет пяти и мальчик годом младше на мужчину смотрят трусливо, боясь заплакать, чтобы их не услышали. Детей окутывает страх и паника, но обнимают они друг дружку так, словно ничего их не убьёт, словно они до сих пор не пойманы и скоро чужаки уйдут, давая им с мамой повидаться вновь. Чонгук впервые растерян и не понимает, что с этим делать. Рукоятку меча обводит пальцами, думая, а когда мужчины остальные его кличут и говорят, что никого не нашли, выпрямляется и закрывает дверцу шкафчика, кивая одобрённо. — Дом пуст, пора возвращаться, — заключает он чинно и следует за охотниками к выходу. — Остаётся только сжечь его. Жаль, хороший дом, да и мебель привезённая явно. — На этот раз оставляем, огонь может разрастись, тут соседние дома совсем рядом. В деревне мужиков мало, некому будет тушить, — Чонгук сам не понимает, зачем взялся спасать детей ведьмы. Быть может, они действительно ни в чём не виноваты. Коль мать голову потеряла, расплачиваться за это должна именно она. И спокойные они такие были, смотрели с испугом, но не кричали и не плакали, чем подкупили охотника бездушного. Мчатся к деревне своей они в два раза быстрее. В голове мужчины мыслей караван и презрения к самому себе, ведь поступил он впервой не так, как говорил ему мозг. А что, если бы его будущая жена занялась колдовством? Он бы вспорол ей живот и убил бы собственных детей? Нет, Чонгук просто не позволил бы своей женщине вообще начать этим заниматься. Но что если мнение конунга на счёт ведьм ошибочное? Угрозы как таковой чертовки не несут, судя по скромной Джису в лесном доме, а кому молиться — значения не имеет. Тогда кто нагнал чуму? Это всего лишь мимолётное заблуждение. Именно ведьмы виноваты в смертях человеческих. За каждую душу их дьявол награждает силой неземной — так в библии прописано и в это верится больше.

***

Охотники припознились, возвращаясь в деревню вначале ночи. Семейные сельчане уже в сон погрузились, лишь молодые и свободные у кабака толпятся, выпивки прося. После поездки долгой и холодной мужчины и сами не прочь алкоголя хлебнуть, да согреться в объятиях дам доступных. Чонгук тоже домой не спешит, соглашаясь составить компанию товарищам своим. Правда, тишины хочется, а не всех этих плясок, да касаний ручек грязных женских, от которых он уворачиваться не успевает. Кабак забит, как и всегда, людьми из разных слоёв, правда низших тут по пальцам пересчитать можно, ибо карманы дырявые. Чон важно садится за стол, ожидая пока кружки вином наполнятся, и взглядом надменным людей в помещении осматривает. В углу компания Кима ненавистная, а сам он тоже смотрит на него не без укора. Такой весь сановитый и величавый, аж слюной от смеха давится хочется. Когда же он перестанет завидовать? Видимо, только тогда, когда примет своё место. Место второго. После Чонгука. — Мне стоит подольше рядом с твоим столом покрутиться, чтобы ты меня узнал? — озорной девичий голос уши прорезает мужские и заставляет взгляд от Тэхёна отвести, смотря уже на девушку, пританцовывающую в паре метров от него. Первым делом глаза ухватывают грудь пышную, которую корсет узорчатый так красиво поднимает, затем уже и лицо молодое, свежее. — Только не говори, что это малышка Ева, уехавшая года четыре назад в Ставангер, приехала обратно? — Чонгук искренне удивляется, лицезрея повзрослевшую дочь воеводы — друга его старого, павшего на войне от меча вражеского. Она ещё сосем юной на тот момент была. Он даже помнит, как она к нему читать и писать бегала учиться, скрываясь от наставника старого, объясняя это тем, что Чонгук объясняет всё куда лучше. На самом деле эта тринадцатилетняя девчонка влюблена была в воина статного по уши и нарекала себя в жёны будущие, так как знала, что по статусу подходит ему гораздо больше остальных. Ева красивая, образованная и по её венам течёт знатная кровь. Такую добиваться должны. — Польщена, что узнал, — кокетливо хохотнув, девушка присаживается рядом с охотником и любопытно принимается рассматривать его вблизи. — Парочка морщинок появилась, но ты всё по-прежнему чертовски хорош собой. — Годы идут, — мужчина улыбается обаятельно и делает глоток вина, — и ты, вижу, повзрослела. Ева распустилась, как цветок. Формы пышные заимела, черты лица немного огрубели, добавляя соблазнительности, а глаза лисьими стали — такими хитрыми и в то же время искусительными. Она хороша собой, определённо. — Мне восемнадцать сегодня исполнилось, конечно же повзрослела! — Оу, прости, я без подарка, уж не ожидал тебя здесь больше увидеть. Могу лишь выпить вместе с тобой. Чонгуку стало интересно с ней поговорить, чего скрывать. Местные женщины не приковывают внимание к себе, а вот она, такая лёгкая и улыбчивая, породистая и образованная, вызывает некое увлечение. Да и ещё они знакомы давненько, и грудь у неё хорошая, взгляд падает неосознанно уже который раз. Правда, на третьей кружке голова немного разболелась за болтовнёй её несмолкающей — уж очень ей видимо хотелось поделиться жизнью своей в Ставангере. Ева всегда была хохотушкой озорной, а Чонгук, наверное, уже не так молод, чтобы поддерживать настроение игривое. Она в танец его вовлекла уже чуть опьянённого, но двигаться мужчина не желал особо, разве что по привычке к телу женскому поприжиматься не прочь. Взгляд его хмельной немного, но ноги устойчивы и голова ясная, как и всегда. Чонгук не любит быть смешным, а за танцульками он выглядит нелепо. Потому быстро прекращает идти на поводу желаний Евы. — Я проведу тебя домой, уже поздно, — заявляет он, хватая со спинки свой плащ. Девушка кивает, губу свою кусая алую, и повторяет его действия, выходя следом из кабака душного. Всё же, повеселились они на славу. И встрече она рада этой неимоверно, хотя девушка знала, где именно его искать. На землю снег пушистыми хлопьями ложится, ветра нет, так спокойно и тихо. Светает понемногу уже, но темень ночная видимость ещё перекрывает. Они идут рядом, но не под руку, и в голове у каждого совершенно разные мысли. Ева любуется мужчиной, вновь и вновь себе повторяя, что красивее и мужественнее его не видала, а Чонгук выспаться хочет и вычеркнуть из памяти тот момент, где сохраняет жизнь той девочке и мальчику в доме ведьмы. — Я думаю у дяди здесь пожить пока, — невзначай делится девушка дальнейшим планом, затевая разговор. Он молчаливым каким-то стал, словно жена дома ждёт, а он угрызением совести мучается, гуляя с другой. Но она ведь знает, что холостяк Чон, и что средь деревенских ему вряд ли кто приглянутся может — достойных здесь нет. — Надолго ты? — мужчина спрашивает вежливости ради. — Знаешь, будет видно. Может, найдётся повод остаться здесь навсегда, кто знает, — Ева бросает нескромный взгляд на своего попутчика, намекая на очевидные вещи, однако охотник лишь кивает участливо, не думая даже над её заявлением. Остановившись у калитки дома, Чон прислоняется локтем к дереву и взгляд вдруг бросает на девушку избирательный. Он хочет увидеть в ней что-то, может открыть для себя нового чего, ведь вот она — отличная жена и мать детей, имеющая статус и чин, точно такая же, как и он сам. Идеальная для него, подходящая. — Ну что же, добрых снов? — Ева медленно подходит к мужчине и на носочки привстаёт, чтобы к щеке его губами прикоснуться. Она смущается, но завоевать это каменное сердце по-другому не получится. Убегает, практически порхая в дом, хихикая при этом, а Чонгук к помеченному месту прикасается ладонью, а затем пальцами трёт сильно, стирая отпечаток чужих губ. Нет, определённо, нет.