Вальпургиева ночь

Теплое начало августа, солнечный день. Рынок кишит людьми, пестрит яркими красками тканей, увешенных вдоль узкой каменной улицы, у ног мешки со специями разными и овощами расставлены. Чонгук прогуливается лёгким шагом, руки за спину заводя и ладони воедино складывая, и любуется сестрой своей улыбчивой, у которой глаза разбегаются в стороны разные, пытаясь ухватить всё, что пригодится в шкафу девичьим. Её тонкие пальцы касаются ткани лёгкой цвета куркумы — её любимый, а после взгляд умаляющий падает на брата. — Фреа мне такое платье красивое сошьёт из этой ткани. Чон, возьмём? — просит она жалостливо, даже уголки губ опускает, придавая убедительности лицу. — Я разбаловал тебя слишком, но отказать не смогу, — он к торговцу подходит и указывает на выбранную ткань, а юная девушка с визгом привычно на него летит, обнимая, ведь любит так крепко его добрую, щедрую душу. Чонгук купит всё, на что укажет её палец, сделает всё, что она попросит, и убьёт, не раздумывая, любого, кто посмеет обидеть. Его грубость и суровость никогда не касались этого маленького, хрупкого ангела по имени Лиса. Она его отрада и самое ценное золото, которое он охраняет и оберегает. Они остались друг у друга одни — Чонгук это повторял каждый раз, когда седлал коня и вёл за собой войско. В сражении он не имел права напороться на меч врага, ведь не посмел бы осиротить сестру. Она ещё совсем юна и не приспособлена к жизни, чтобы оставаться одной — четырнадцать едва исполнилось. — Ты самый лучший, — любимая фраза из её уст снова радует его уши. — И я рада, что ты только мой. Пухловатые губы девушки касаются его щеки тепло, а мужчина чуть отстраняется и кивает, в который раз мысленно повторяя «ты только мой». Поначалу эти слова так не резали слух, а после почему-то начали немного напрягать. Лиса говорит это так по-собственнически, словно в их будущее других людей не пустит. Однако, такие заявление Чонгук списывает на юный возраст сестры. Она просто боится, что, найдя подходящую девушку для создания семьи, брат подзабудет о ней и больше не станет баловать вниманием. — Я очень сильно тебя люблю, Чон. — Я не меньше. Охотник срывает с себя одеяло тёплое, давая охладиться телу, и занимает сидячее положение, отгоняя сон такой до боли приятный. Точнее, даже не сон, а то, что было ещё прошлым летом. Кусочек воспоминания комом в горле застрял теперь, что даже откашлять его не получается, мигренью пульсирующей, вызывающей пот холодный. Чонгук себя странно чувствует, как будто нездоровится, потому встаёт с трудом, ища воды холодной в доме. Ещё только начало светать, рано совсем. Джой в комнате своей пока спит, и её будить ради своих нужд он не собирается. На удивление, свой дом мужчина так до конца и не изучил — всегда находилось кому что-то подать или принести, а сейчас он даже растерян немного, не сразу находя где водицы зачерпнуть. Пару часов Чон предпочел отдать на чтение книг в гостиной, попивая выдержанное ягодное вино. Растопил сам печь, облегчая сегодняшний день Джой, и под треск древесины листал страницы библии. Откровенно говоря, он до сих пор не понимает, имеет ли смысл этот текст. Сказка это, то ли правдивость — ему никто точно не скажет, но впервые появились сомнения по поводу существования бога. А если это ничто иное как выдумки? Тогда все молитвы и подношения впустую. Чонгук молился каждый день за сестру, а что в итоге? — Ты рано сегодня, — потревожил его хрипловатый, сонный голос Джой. Девушка кутается в платок тёплый плотнее и к посуде идёт, готовясь завтрак на стол выложить. — Спасибо, что растопил печь. Чонгук закрывает книгу и, потянувшись, уставляется на огонь. Настроения совсем нет, разве что поохотиться за дичью сегодня надо бы. — Мне сделай просто чай. Джой не умеет хорошо готовить, её стряпнёй только свиней кормить разве что, да и то те не оценят. Она неумёха на кухне, ну, или, Чонгуку просто трудно угодить. Он ест только то, что готовит Фреа. Золотыми руками, с любовью. А в этом доме нет ни вкусной еды, ни уюта. Холодно из-за высоких потолков и тусклого цвета стен и тихо, ведь Джой свой рот открывает только по делу, как ей и велено. — Хотя, нет, даже чай не буду. Поскачу уже, — решает он поскорее покинуть свой дом, как и всегда, ведь не привык засиживаться без дела, но вдруг тревожит стук в дверь. Любопытно, гостей он в принципе не ждёт никогда, потому даже привстаёт в ожидании. Джой несётся открывать, заодно и прическу свою растрёпанную поправляя, а когда на пороге видит девушку красивую, ухоженную, то пугливо отходит от двери и вежливо кланяется, глаза в пол уставляя. Лицо ей кажется чужим, в деревне таких не встречала. Платье, украшения и шубка выдают её статус — гостья явно дочь какого-то чиновника. — Хм, Ева, решила навестить так рано? — вместо приветствия начал Чонгук, мысленно совсем не радостно оценивая её приход. — Это твоя кухарка, да? Удивлена, что ты живёшь с девушкой, хотя я понимаю, что за хозяйством следить кому-то нужно, — девушка с презрением и высокомерием осматривает брюнетку, голову склонившую. Она красивая, а это уже раздражает. — Подвинься, чего встала на пороге. Чон бровью ведет чёрной и обратно усаживается за стол, скрещивая руки на груди. Следит за гостьей невежливой, которая вещи свои бросает прямо на Джой, в руки не попадая специально, после деловито присаживается на стул напротив него. — Это яблочный пирог, готовила для тебя, — в секунду её недовольное лицо превращается в милое. Так быстро сменила настрой. — Попробуй, тебе понравится. — Ты готовила? Сомневаюсь, — скептично подмечает мужчина. — Под моим чётким присмотром его готовили, так что, считай, сил моих много вложено. Чонгуку смешно становится от её слов. Всё ж ещё такой ребёнок Ева. Невоспитанный ребёнок. — А где Лиса? Она, должно быть, подросла? — девушка не замечает предвзятости в глазах хозяина и продолжает много спрашивать и говорить. С утра пораньше много шума для него лишь головная боль, отчего он морщится даже. Тем более о сестре он не хочет говорить. — Уехала к тётушке, не мне ж её учить быть женщиной, — отрезает он с явной ленью в голосе и намёком на раздражённость. — Ты застала меня дома сегодня, тебе повезло, считай. Я здесь только ночую. — Судьба нас сводит, — улыбка озаряет её лицо. Такая соблазнительно пряная. Ева поглубже втягивает воздух, чтобы грудь повыше поднять и словить этот мужской голодный взгляд, однако Чонгук продолжает смотреть только в глаза её как-то обманчиво и в улыбке неискренней губы кривить. — Твоя прислуга может пойти куда-нибудь погулять? Мне не нравится, что она на меня так пялится. Джой неловко кланяется, извиняясь, и молча к стене прижимается, не зная, куда себя деть. — Чонгук, я могу на рынок сходить, прикупить чего, — подаёт она голосок тонкий, голову боясь поднять. — Ты как смеешь к нему по имени обращаться? Господи, как ты её терпишь? — встревает Ева возбуждённо. Она бы уже давно по щекам той надавала бы, да на колени поставила, чтобы место своё знала. Но ничего, скоро она от неё избавится вовсе, стоит Чону её в жёны взять. Мужчина встаёт из-за стола и сверху смотрит на гостью нерадивую. Избалованная, невоспитанная девчонка. — Она не прислуга и не кухарка, так что обращаться может ко мне как пожелает, — выдаёт он грубовато. — Извинись перед ней за свою невоспитанность и грубость или покинь мой дом. Я не позволю так обращаться с моими людьми. Оцепенев от высказываний, Ева юбку в кулаки сжимает и губу прикусывает. Он тем самым её унизил перед девкой какой-то дворовой. Извиниться? Ни в коем разе девушка себе не позволит просить прощения у прислуги, пускай её просит об этом Чонгук — мужчина ночных дум и сердца. — Джой, подойди ко мне, — он продолжает ждать, да ещё и её к себе подзывая. Брюнетка стесняется перед гостьей становиться напротив, потому всё в пол смотрит молчаливо и мысленно сбегает куда-нибудь подальше, ведь так неуютно себя чувствует сейчас. Чон за талию её берёт и показательно прядку чёрных волос за уши закладывает, чтобы Ева видела это чудное, бледное лицо красивой девушки. Пускай ревностью своей грызёт себя, она заслужила. — Чонгук! — повышает голос Ева, да по столу ладонью бьёт, чтобы он прекратил так ужасно вести себя по отношению к ней. Унизительно. — Не смей так со мной поступать. — Я всё ещё с тобой мил из-за уважения к отцу твоему. Поучись манерам и после, быть может, мы станем друзьями. — Мне не нужна твоя дружба! — А мне твои чувства.

***

Добрые люди не существуют, у всех есть тайный умысел либо выгода — так думала ведьма о человеке, пока не повстречала тёплую женщину, окутывающую заботой всё живое в доме. Фреа удивительна, так старается для всех, что времени для себя не находит совсем. У кровати Лисы ночует, кормит и поит, делая всё с лаской и любовью преданной. Даже для Джису место в сердце нашла, готовя для неё вкусные блюда и защищая, коль Чонгук решит отругать. Она стремится быть родительницей для всех. Девушка любуется ею, не скрывая улыбки благодарной, когда она перед её носом мятный чай ставит и заботливо по плечу проводит. Вот бы ей такую мать, тогда не пришлось бы проживать настолько грустную жизнь. — С чабрецом и мятой, тебе должно понравится. — Благодаря тебя я верю в нечто божественное. Только ты мне помогаешь выжить в этом доме. Я буду благодарна даже после разлуки. — Тебе тяжко приходится, я знаю, девочка, — яремница присаживается рядом с Джису и понимающе кивает. — Насильно тебя здесь удерживают, сиротка сама и без дома вообще, да ещё и охотятся на вас, как на зверей диких, хотя, глядя на тебя, только пожалеть хочется. Люди из ума повыходили, убивая невинных, я это знаю и не поддерживаю. Оправдывать свои гнилые души богом… Ведьма восхищается мудростью Фреа в очередной раз и себя подбадривает нахождением рядом с ней в такой трудный момент. Бояться есть чего, ведь что ждёт Лису — неизвестно, и Джису с каждым днём теряет надежды на её спасение. Ничего не помогает, всё по-прежнему плохо. — Чонгук убьёт меня, если не получится спасти его сестру? — ведьма не от страха спрашивает, просто узнать захотелось о нём немного, о степени злости. Вопрос глупый до безобразия, но насущный. Фреа вздыхает, задумываясь, и головой качает. — Боюсь, сам жить не сможет без неё. А тебя… — взгляд опускает на скатерть, очевидно же, что соврать собирается, — быть может, и отпустит. Не такой уж он и зверь. Джису понимающе кивает, больше не смея лезть с разговорами неразумными. Яремнице неловко самой становится, когда на такие темы она её выводит. Пусть и воспитывает Чонгука практически с самого рождения, но откуда женщине знать, как сильно может подкосить его смерть сестры и на что он способен, прощаясь с последним родным человеком. И эта девочка для него не просто сестра — ведьма помнит до сих пор те ощущения, когда коснулась губ обоих. Чонгук любит Лису, но какой любовью? Грешной? От воспоминаний колючих девушка плечами встряхивает, словно сбрасывая с них то малое хорошее, которое в мужчине всё ж смогла увидеть. Он ужасен, раз посмел воспользоваться юностью собственной сестры для своих утех. Ведьма не должна питать к нему никаких чувств, разве что презрение и ненависть. Но вот он появляется в домике лесном. Такой красивый весь и величавый. Со щеками красными от мороза и привычным холодным взглядом, который пронизывает кожу и без градуса низкого. У него странная мания появляться тогда, когда о нём думают. И думают плохо. Но стоит Чону оказаться поближе, да подышать громко, как сердце замирать начинает невольно и в душе поскрёбывает. Раньше Джису думала, что это страх, но сейчас осознанно понимает, что не боится его. Тогда что это? Волнение, наверное. Ведь кто знает, что в голову ему взбредёт сегодня. Коснётся или посмотрит по-новому странно, вызывая недоумение и давая повод ночью для размышления. Мужчина здоровается обыденно и, падая на стул, девушку пальцем к себе подзывает. — Посмотри, почти прошёл порез. Ты можешь быть полезной, оказывается, — не без ухмылки коронной, но уже привычно для ведьмы. — Промой и нанеси мне ещё той мази, будь так любезна. Ему нравится команды раздавать и, что самое главное, не получать отказы. Пускай она и вынуждена следовать его указаниям, но душа радуется отчего-то, как у мальчика десятилетнего. Чонгук любит всё неизведанное, а Джису для него остаётся загадкой мутной, которая только интерес подогревает. Когда щеки оледенелой коснулись тёплые пальцы, мужчина охнул неосознанно от приятности небольшой и на удивлённое лицо девушки посмотрел вблизи. — Больно? — испуганно спрашивает она, глаза свои округляя. — Больно. — лукавит охотник и деланно морщится. — Ты так мстишь мне? — Что? Нет, я не хотела делать тебе больно, — выскакивают оправдания из уст её, — прости. А он смеётся. Даже по-настоящему как-то, искренне. Глаза блеском наполняются и морщинки появляются. Это впервые, когда Джису видит его лицо неподдельным. Она растеряна. — Ты глупая, — по-доброму звучит, с лёгким укором. — Но глаза твои мне нравятся. Красивые. Только глядя в них, я не хочу тебе грубить, — охотник поднимается и, размявшись, направляется в комнату сестры. Остановившись у двери, оборачивается и дополняет: — Скажи спасибо за это матушке-природе. Без них я и не знаю, как с тобой здесь ужился бы. Он шутит. С ней шутит. Это игривое настроение она не поддерживает, потому что не знает, что за ним последует. Джису видела, каким он может быть в гневе, ей также не забыть свою горящую щёку после пощёчины. От гнусных воспоминаний становится даже больно. Дверь комнаты снова распахивается, из неё Чонгук выходит уже с сестрой на руках, укутанной в одеяла толстые. Ведьма, негодуя, отходит, давая дорогу ему, а после к Фреа подлетает с расспросами. Зачем он её тащит на улицу? — Чонгук иногда Лису подышать свежим лесным воздухом выносит, считая, что тем самым жизнь продлевает, — отвечает яремница, провожая спину мужскую. — В четырёх стенах выжить невозможно. Девушка лишь понимающе кивает. — Я начну готовить тебе ванну, а ты проследи за ними и помоги дверь открыть после. — Ты так добра, — в очередной раз не умалкивает об этом Джису. — И сил у тебя не под стать возрасту. Фреа добродушно усмехается и оставляет девушку наедине с догорающей свечой в гостиной. Прислонившись спиной к стене и бросая взгляд на окно подмерзшее, она стоит и смотрит, как сидит мужчина одинокий на пороге и заботливо гладит голову девочки, что-то проговаривая. От картины становится горестно и скорбно. Пускай назойливо и нахально, но ведьма за ручку двери осторожно ухватывается и на себя тянет, щель создавая между домом и улицей, чтобы услышать Чонгука. Не её это дело, но душа требует веры в него, как в человека не самого ужасного. Шанс хочет дать. — Через месяц весна. Ты ведь любишь тепло, моя маленькая, любишь, — тихо-тихо шепчет охотник, укачивая сестру, словно дитя. — Я скуплю тебе рынок весь, будешь в деревне всех краше, и сам буду рядом всегда, как ты и хотела, только дыши, родная. Джису слёз своих сдержать не может, глядя на Чонгука отчаянного и такого слабого. То, что говорит он сестре своей и её сердце насквозь прорезает, заставляя кровью плакать. Лиса овощем лежит на его руках и еле как дышать пытается сквозь боль и судороги. Ребёнок совсем, жизни не повидавший. А ведьме так жаль, что не может стать спасительницей для неё. Она протирает свои щёки и бросает взгляд вдаль, сквозь хвойные ветки, засыпанные снегом белоснежным. Стоит и смотрит, видя силуэт мрачный и пугающий. Он появляться стал всё чаще, отчего не спит девушка ночами крепко. Но пока она рядом с людьми, её никто не тронет. — Я не пойду с тобой, исчезни, — шепчет заговорчески и воровато смотрит, после дверь шире открывает, видя поднимающегося с порога охотника. — На что ты смотришь постоянно? — мужчина успел заметить её странный взгляд, направленный вглубь леса. — И шепчешь заклинания какие-то. Ты так мне истинную ведьму напоминаешь, хотя в тебе и сил-то особых нет. — Померещилось. Охотник глаза закатывает, в дом проходя, и сразу же сестру относит в комнату, оставляя после себя следы снега. Джису со вздохом за веник хватается и убирает, чтобы после меньше работы для Фреа было. Совсем себя не бережёт она, про отдых забывая. А тут ещё и Чонгук, которого покормить и обогреть нужно, как ребёнка малого, ведь иначе с ним нельзя. — Я с Ари на охоту, к ужину буду, — выходит мужчина размашистым шагом, подзывая к себе волчонка. — Проверю тебя в деле, иначе на шкуру спущу, — грозится. Веник из рук ведьмы на пол с шумом падает, а Чонгук, бросив на девушку безэмоциональный взгляд, верхнюю одежду на себя набрасывает и на крепость ремешки с оружием проверяет, не уделяя её реакции должного внимания. — Не говори так, он тебя понимает. — Как раз из-за этого и говорю, — язвительно. — Займись работой и не лезь ко мне с претензиями, женщина. Как она вообще могла жалеть его минутой ранее? Решив отмолчаться, девушка продолжает подметать, краем глаза провожая Чонгука и мысленно радуясь его уходу, ведь так тяжело делить с ним воздух в этом доме. А там уже и Фреа зовёт её, говоря о готовности ванны. Так вовремя. — Я с Лисой, если что — зови. Принятие ванны для ведьмы стало одним из лучших открытий в жизни человеческой. Раньше она мылась только в море холодном, а здесь такая тёплая, душистая вода. Быть чистой — приятное ощущение, носить платья не порванные и волосы в косу убирать — красота неземная. С самого рождения девушка живёт только одной мечтой — стать человеком. И у неё даже немного получалось, пока камень на шее висел. Джису в воду погружается прогретую и блаженно постанывает, глаза прикрывая. Как же хорошо. Столь прекрасное мгновение, которое растянуть на часы хочется. Волосы седые развиваются под водой змейками тонкими, и в этот момент девушку мысль посещает длину убавить, да затемнить их хной сушёной, чтобы не так сильно отличаться от деревенских. И стало вдруг интересно, что сказал бы ей Чонгук на такие изменения. Высмеял бы, наверное. Зачем она вообще о нём думает. Теперь приходится прогонять прочь глупые мысли, даже воду черпать от себя, волну создавая, словно вместе с ней уйдёт и Чонгук.

***

Зимой охотиться на кабана гораздо легче, особенно когда снег за день не выпал, не смёл следы свежие от зверя дикого. Волчонок долго вынюхивал этот след, так как новичок пока в этом деле, а когда они всё ж вычислили животное и практически добрались до него, охотник с недовольством подметил, что стрелы забыл свои. С мечом за кабаном не угонишься, они изворотливы и шустры, да по кустам прячутся, конь не пройдёт. Неудачливый какой-то день выдался, что затею поохотится сегодня он забрасывает. Махнув рукой, Чонгук возвращается обратно раздосадованным и огорчённым. Да и перекусить бы, сегодня к еде так и не притронулся, даже яблочный пирог Евы собакам скормил, ибо не доверяет он вообще женщинам, тем более коварству этой дамы можно позавидовать — неизвестно чего могла туда подсыпать. Ева ушла очень недовольной из его дома, а его это слабо волновало, по правде. Может после этого она поймёт, что не годится он в мужья её, и оставит в покое. Чон был бы этому только рад. Зайдя в дом и наткнувшись на пустоту, головой качает, думая, что Фреа с ведьмой над Лисой носятся, но голос он вдруг слышит из другой комнаты. — Фреа, будь добра, принеси полотенце, оно сушится над печью. Чонгук хмурится, первым делом не сообразив, затем улыбка его лицо озаряет, и он со жгута льняное полотенце снимает и без доли тревожности несёт в комнату ведьмы, которая, как он понял, принимает ванну. Ситуация весёлая и интересная, особенно после того, как дверь отворяет и видит спину голой девушки. — Прости, мне так неловко постоянно просить тебя о чём-то, — оправдывается Джису, но голову не поворачивает, что на руку ему играет. Мужчина подходит медленно, но уже без улыбки, даже как-то посерьёзничав, и вытягивает руку вместе с полотенцем. Осматривает её со спины, любуется и неосознанно губу свою кусает. А стоит ей подняться под шум капель звонких, он даже теряется, видя тело девичье полностью голое и мокрое со спины. Она точно ведьма, раз такое с ним вытворяет. Никогда прежде, Чонгук не хотел никого сильнее, чем её.