Вальпургиева ночь

— Хочу признать, мужчин ты недурно соблазняешь, — заговорил он азартно, взгляда от наготы не отводя. Стоит ведьме голос мужской услышать, как она из ванны полностью выскакивает испуганно и, резко ухватившись за полотенце, заматывает себя и отдаляется к стене. Такой стыд она испытывает уже дважды, но именно сейчас ещё и злость с обидой вперемешку. Это подло — так подкрадываться и тайком следить за голой женщиной. У Чонгука напрочь отсутствует совесть, вытворяя подобные вещи. Девушка придерживает ткань у груди и исподлобья смотрит на охотника, дерзко улыбающегося. Волосы в жгуты её скручиваются и часть лица прикрывают, пряча щёки раскрасневшиеся. Глаза, слезящиеся от пара, нервно бегают и помощи ищут, но в комнате они одни с Чонгуком, разве что свеча мерцанием о своём присутствии напоминает. Будь бы она к ней поближе, то потушила бы, задув, не думая, прячась от глаз карих, бессовестных, которые от полотенца избавляют её тело неприлично. Ужаснее и во сне не увидишь. Мужчина медленно подходит к кролику пойманному своему, трясущимуся, и совсем рядом останавливается, напротив. Смотрит любопытно, с увлечением, и вздыхает вдруг устало. — И что мне прикажешь делать? — спрашивает с явным сарказмом, а ведьма уже готовится мысленно к чему-то, ведь изучить охотника успела. Он не заботится о чувствах других, только ради своих утех всё делает. Эгоистичен и нахален, разве что природа наградила внешностью притягательной, которую мужчина и использует. — Я не понимаю, — взгляд в пол падает камнем, только бы не смотреть ему в глаза. Джису искренне не понимает, чего он от неё ждёт. Но вот руки касаются, за запястье хватая, и насильно к мужской груди прикладывают, медленно ниже спускаясь. Ведьму жар берёт от непонимания происходящего и чувств каких-то странных, ведь мужчин она не привыкла трогать. Но после, когда её руку навели на пах, где твёрдое достоинство пульсирует, девушка рот распахивает от негодования и глазами огромными уставляется на лицо его серьёзное, ожидающее ответа. — Вот что мне с этим делать? — переспрашивает Чонгук чуть грубее, уже не шутливо. Джису в наглости людской не сомневалась, однако терпимостью сама никогда не обладала. И, быть может, всё это эмоции, но ладонь её свободная решает справедливости ради огреть нахала пощёчиной неслабой. И только после удара, ведьму ужас охватывает и паника, да страх дикий. Что она натворила? — Из ума выжила? — прорычал мужчина, щеки своей касаясь горящей, а после уголка губ, откуда кровь начала чуть сочиться благодаря её острому ноготку. Он удивлён неприятно поведению Джису, что до сих пор прийти в себя не может. Не верится. — Я… прости, — девушка, глазами стреляя по разным углам, руками к лицу мужскому тянется извиняюще, но быстро становится захваченной — крепкие ладони намертво цепляются в её запястья, а после ловко и совсем неаккуратно перекручивают и на кровать бросают ведьму небрежно. Словно она мешок риса какой-то. — Дура, — рявкает Чонгук, взглядом смерив её кислым, и к выходу несётся шагом тяжёлым. А Джису всю трясёт, и она даже сомневается, что мужчина возьмёт и просто всё спустит ей с рук, не ударив в ответ, да в разы сильнее. Но он действительно ушёл, не грозясь напоследок о мести, дал ей снова задышать и, быть может, подумать над своим поведением. Откровенно говоря, Джису совесть не мучает. То, что делает он по отношению к ней, куда хуже и непристойнее. Ведь для таких мужчин, как Чон Чонгук, девушка является игрушкой, не больше. А сердце ей своё сейчас беречь нужно как-никогда. Ведь он разобьёт его по щелчку пальцев, не убиваясь в муках.

***

Оружейная охотниками заполнена, впервые столько людей в себя вмещая. Собрание они большое устроили, мужчин всех созывая, чтобы поиски расширить на нечисть, обитающую в их краях. Весна не за горами, стоит задуматься об урожаях будущих. В прошлом году ведьмы засуху нагнали, да лесные пожары, потому и земля плодов не дала совсем, так теперь люди концы с концами сводят, переживая эту зиму тяжко. Нельзя допустить голода и сейчас. Нужно полностью и навсегда избавить свои земли от ведьм. Чонгук со скучающим видом сидит на своём излюбленном стуле и слушает идеи охотников. Неинтересно, да и вообще мысли далеки от темы охоты, ведь думает он со вчерашнего дня исключительно о голой ведьме в его доме. Как влепила она ему пощёчину смачную и испугалась сама, как попыталась извиниться, свои глаза зеленющие, красивые распахивая — господи, как курьёзно это всё. Улыбка лёгкая на лице мужчины появляется от воспоминаний, что уголок губ слегка защипал, где та самая царапина от её коготка. Ударила Джису неслабо, по правде, но от этого и веселее становится. Боже мой, женщина посмела ему сделать больно — что может быть нелепее? — Как погляжу, тебе всё весело? — противный голос где-то сверху, отчего голову Чонгуку приходится поднять и посмотреть на человека, разрушившего его личное пространство. — За тобой все идут, а ты и пальцем не шевельнёшь, чтобы товарищам своим помочь с поимкой. От главенства твоего толку никакого. Чон усмехается нахально, не видя смысла Киму отвечать тем же тоном. И так понятно, что закончится это дракой. — Тебе и другую ногу покалечить, раз говорливый такой? — лениво и расслабленно вливается в разговор мужчина. — А ты что делаешь толкового? Я слышу только бредни о том, что ты снова и снова натыкаешься на Ведьму Северной Долины, но где ж она? Ах, да, в твоих фантазиях разве что, ведь сказочник ты умелый. Ким Тэхён, угомонись ты уже, и прежде, чем тыкать в меня своим мнением, сто раз подумай. — Я не вру, — Ким сквозь зубы цедит. — А вы все посмотрите на него. В сражениях Чон Чонгук, быть может, и был хорош, но охотится на ведьм ему только в забаву. Он несерьёзен. Охотники молчат, привычно наблюдая за двумя кусающимися псами. И так практически каждый день, стоит Тэхёну увидеть Чона в хорошем настроении. Его это не просто раздражает, а злить начинает. — Закрой ты свой рот уже, надоел, — мужчина на ноги встаёт и за плечо толкает доставучего, а после спину выпрямляет и на собравшихся охотников смотрит. — Я думаю своей головой прежде, чем что-то предпринять. Чума и урожай — насущные проблемы, однако вы хоть раз задумывались о том, что дело рук здесь далеко не ведьм? Мы изловили множество, избавились, но где улучшения? Что вы будете делать, когда убьёте последнюю, но так и продолжите голодать и страдать от болячек? Кого винить будете? — Так кто же нам несчастья эти послал, поведай нам, раз умный ты такой? — Ким практически рычит, не соглашаясь с мыслью Чонгука. И как же его злит, что остальные не смеются даже с этих бредней, а слушают внимательно, копаясь в глупых высказываниях. Чон хмыкает и плечами пожимает легкомысленно, ведь сам не знает. — Быть может, просто время такое, — отвечает. А Тэхён смехом давится ядовитым. — В любом случае, конунг по-прежнему нас обязывает избавляться от нечисти, поэтому прочесываем долину, там много ещё неизведанного. — Поддерживаю, — соглашается один из мужчин, руку поднимая, следом и остальные подтягиваются. Чонгук всегда внушал доверие, за ним хотелось идти ещё после войны. Он подкупает разумными разговорами и силой духовной, что многим и мысли не приходит усомниться в его указаниях. А мужчина просто хитёр и изворотлив, делает всё для выгоды своей, и даже от леса, где домик потайной, охотников уводит умело, к долине заводя. Но спокойствия душевного он в полной мере получить не может, ведь видит Кима неподатливого, у которого на уме неизвестно что. Слушать Чонгука он не собирается, поэтому самовольно и лес обрыщет, и на дом его наткнётся. Олух. Оружейную мужчина покидает с мыслями обеденными о том, как от него избавиться. Тэхён мешается под ногами только, а усложнять себе жизнь Чон не привык. Он лезет постоянно туда, куда ему не надо. Загрызли бы его волки в лесу, да и проблем бы не было. Мысли смешные, на самом-то деле. Скача в свой дом, он улыбается от осознания, что Джису могла бы с ним так же поступить. Созвать зверей диких, подговорить напасть. Разодрали бы его волки, а она свободной стала — на том и закончилась бы их история. Но она терпит, старается для сестры его, а всё ради камня странного, которым и драгоценным-то назвать нельзя. Зачем он ей? Сколько же загадок таится в ведьме, и как же сильно ему вдруг захотелось их разгадать. Зайдя в дом, не раздеваясь даже, Чон натыкается на куда-то собирающуюся Джой, которая сильно удивляется, увидев его. Даже испугалась немного — так показалось ему. В глазах девушки той прежней любви словно и не осталось вовсе, смотрит на мужчину отдалённо и куда холоднее. Но его это слабо волнует, разве что вопросы в голове рисуются. — И куда же ты собралась? — тон спокойный, но с нажимом. Джой растеряна, что глаза забегали. Но она часто себя ведёт так, поэтому не в новинку. — Еды прикупить, ничего практически не осталось, — отвечает девушка тихо, зашуганно. — Ты стала часто где-то ошиваться. Еды я привёз немало, а таскаться по рынку я тебе не разрешал, так что раздевайся и займись чем-нибудь полезным дома. Чонгук к себе в комнату проходит, с полки пару книг хватая, затем возвращается в гостиную и по шкафчикам ползает. Джой осторожно к нему ступает, пряча обидчивые глаза, и у спины останавливается, решая узнать, что он так усердно ищет. — У нас есть мёд? — спрашивает мужчина, продолжая полки тормошить. Он вообще не знает, что и где лежит в этом чёртовом доме. — Вот, возьми, — девушка баночку небольшую протягивает, которая совершенно в другом месте находилась, и любопытно на него смотрит, не находя оправданий этому странному поведению. И взгляда на неё не бросив, не кинув благодарность, охотник мёд хватает и той же быстрой походкой к выходу несётся. А Джой в сторонке стоит, так и не успев спросить, как поздно он вернётся. Пускай не возвращается вообще этой ночью, ей только спокойнее будет. Она устала быть несчастной, нелюбимой. Устала тело своё отдавать ему и взамен ничего не получать. Девушка здесь как птица в клетке, которую выпускают только с нитью, привязанной к лапке. Отчего она свои поступки грешными назвать и не посмеет, ведь как же это прекрасно, когда тебя любят.

***

Лай слышится радостный, скулёж соскучившийся. Волчонок, хвостом виляя, несётся к хозяину прибывшему и на ноги бросается, приветствуя. Шёрстка, такое чувство, белее того же снега, глаза преданные, любовью напитанные. — Ари, не смей быть таким хорошим, а то другом ещё вдруг станешь, — предупреждает его Чонгук, опускаясь к зверю, чтобы погладить морду наглую, учуявшую мясо в его сумке, никак иначе. — Меня ты не проведешь. В доме как всегда тепло и слишком уютно, хотя и обставлен он достаточно скромно. Люди здесь родные, поэтому и душевнее куда, теплее и приятнее. Только с недавних пор он начал это понимать. Мужчину Фреа встречает с улыбкой искренней и вопросом: «голоден ли он». Конечно, голоден, ведь кто его накормит ещё так же вкусно, как она? В доме запах курицы стоит ароматный, да выпечки сладкой — скорее всего его любимые булочки с корицей и яблоком. Выстрел в самое стальное сердце. — Джису от Лисы не отходит сегодня, даже не обедала. Позови её к столу, — просит женщина будто невзначай, тайком поглядывая на спину мужскую коварно. — Фреа, сваха из тебя никакая, так что перестань меня сближать с ведьмой. Иди и сама зови, мне дела никакого нет до неё, — Чонгук лицо кривит напоследок и дверь в комнату сестры отворяет, цокая языком недовольно. Яремница такая предсказуемая женщина. У кровати Лисы девушка сидит на табурете, согнувшись. Гладит тряпкой влажной лицо девочки, пот убирая, и на звуки посторонние никак не реагирует, хотя, несомненно, их слышит. Мужчина подходит к кровати и поправляет одеяло на теле сестры, которой, наверное, не так уж и холодно, но внимание ведьмы к себе привлечь как-то надо. Затем обходит табурет и, плечом коснувшись её плеча, тянется ко лбу Лисы и оставляет там лёгкий поцелуй. Он всегда с ней так здоровается. Джису ёжится, ведь как себя вести с ним — не знает. Чонгук до сих пор злится? Может отомстить удумает чем-то страшным. Сердце колотится как заячье, вырваться хочет. — Ты тощая такая, что смотреть не могу на тебя, — охотник морщится брезгливо, к ведьме обращаясь. Девушка голову в плечи вжимает, глаза опуская. Он всё ж слишком близко. — Тогда не смотри на меня, — шепчет в ответ. Чонгук ахает удивлённо. Нет, серьёзно, как она с ним разговаривает. Вроде, скромница такая сидит, а изо рта постоянно какие-то дерзости выскакивают. — Встала и пошла за стол. Фреа волнуется, а я не позволю её нервы трепать какой-то дворняге безмозглой, — голос ему приходится повысить, да указы раздать, ведь как по-другому с ней разговаривать вообще? Упрямая овечка. — Ну, мне повторить? Джису вскочила с табурета и, ничего не ответив, зашагала из комнаты прочь. С ним всё равно находиться рядом тяжело. Воздух в разы сокращается, стоит в одном помещении оказаться. Но и есть под его надзором, как выяснилось, нелегко. Он следит за каждым кусочком, попадающим ей в рот. Да и ещё сидит напротив, словно специально лучшую точку обзора нашёл. И усмешка эта ядовитая, когда узнаёт Чон от Фреа, что мясо ведьма не ест и презирает тех, кто ради сытости своей животных убивает. Это смешно. Жить без мяса невозможно. А травоядные долго не проживут. Так природа устроена — есть хищники, а есть жертвы. Хотя, тем самым его ведьма не удивила. Её любовь к животным невероятная. И Чону даже кажется, что, будь бы выбор лишить жизни между человеком и зверем, она убила бы первого. — Благодарю за ужин, — Чонгук из-за стола выходит. — Пойду, расчищу снег, пока совсем ещё не стемнело. Замело по самые окна. Яремница следом поднимается слишком активно и к шкафу бежит, словно что-то важное забыла, после к мужчине подходит и в руки толкает варежки тёплые. — Я довязала их сегодня. Береги свои руки, — молвит она с неподдельной заботой, вызывая у наблюдающей за всем ведьмой трепет душевный. Фреа чудесна. — Без тебя бы я пропал. Чонгук — огромный кусок льда со всеми, в зиме суровой чувствуя себя тепло, но с яремницей и сестрой он мил и ласков, такой весь простой и летний. Он умеет любить, но эту любовь может заслужить далеко не каждый. Он видит людей насквозь, всех червей гадких наружу вытаскивает, оттого и от душевного одиночества избавиться не может, ведь все не те, все с гнилью. Джису косу свою ощупывает пальчиками, прощаясь с серебряными, длиннющими волосами, которые ей только мешают. Давно она хотела это сделать, да ножа заточенного не было под рукой. Чонгук, уйдя из дома, меч свой оставил у двери, а сталь его острее осоки, потому она решается сделать это именно сейчас, и быстро, пока Фреа бельё над печью развешивает. Оружие воина оказывается слишком тяжёлым для руки девичьей, Джису его чуть ли не обронила на пол, однако удержала, пускай и с трудом. Схватилась одной рукой за косу, другой мечом замахнулась, а после свободу почувствовала и лёгкость. Волосы всю спину закрывали раньше, а теперь едва на грудь ложатся, распускаясь волнами струящимися после косы. — Божечки! Джису, зачем? — Фреа то на девушку улыбающуюся ошарашенно смотрит, не веря глазам своим, то на волосы обрезанные, валяющиеся на полу. Подхватывается, к ней несётся, изумлённые вздохи бросая. — Ты косой своей гордиться должна была, глупая. Зачем же ты это сделала? — Фреа, ты бы знала, какие это муки, — по-доброму Джису заговорила, по плечу её успокаивающе поглаживая. — Я попрошу о помощи, позволишь? — Не пугай меня ещё больше. — Порошок я заготовила сегодня ночью, хочу, чтобы ты мне помогла нанести его на волосы. — Зачем? — Мечтаю стать похожей на женщину настоящую. С седыми, длиннющими волосами я никогда не сольюсь с остальными. Прошу, помоги.

***

Заканчивая с работой во дворе, мужчина поход в дом откладывает, не смотря на подмёрзшее тело, решая впервой с волчонком поиграться, ведь он всё носится и клянчит внимания. Ари рычит, отбирая ветку берёзы у хозяина, который сдаваться не собирается даже, на силу зверя проверяя. Но молодой пока, быстро сдаётся. — Вот и ищи теперь, слабак, — Чонгук запустил её как можно дальше в лес, а тот и понёсся искать быстро. И надо же, Ари нашёл ветку за несколько секунд, не успел мужчина даже оглянуться. — Ты удивляешь. А теперь пошли в дом греться. Потемнело знатно и похолодало мгновенно. Пурга ночью ожидается, судя по свисту ветра с севера. Чонгук охапок дров в дом тащит заодно, чтобы никто не думал выходить в такую непогоду, и ботинками стучит на входе, оттрясая снег. Варежки от яремницы его руки от обморожения спасли сегодня, но вот щёки всё ж обветрились, да губы потрескались. Сбросив дровишки у печи, он на скрип двери из комнаты ведьмы реагирует, через спину оборачиваясь. Теряется. Озадачивается. Но глаз отвести не может. Волосы тёмные волной лёгкой на грудь ложатся, лицо её подчёркивая острое, белоснежное. Раньше она с косой только ходила седой, чем бледным пятном смотрелась, а сейчас и слюной своей подавиться можно, глазея на чаровницу, никак иначе. Мужчина сглатывает и неосознанно губу кусает. Джису колдует наверняка, в свои сети его завлекая. Ворожка она скорее, а не ведьма. — Фреа спать уже пошла. Меня попросила согреть тебя чаем, — оправдания её проходят мимо ушей Чонгука, который всё смотреть не перестаёт любознательно. «Согреть» — услышал он только. И в его голове уже фантазии разные закружились. — Я добавлю мяты. — Здесь вино ягодное есть, оно быстрее согреет. Посиди со мной, не хочу один пить. Девушка в комнату свою обратно хочет, но за просьбой Чонгука, которая получает в ответ отказ, следуют приказы. Успела изучить его. Потому соглашается неохотно и присаживается на стул, надеясь, что мужчина сядет на противоположную сторону, подальше от неё. Но Чон, найдя вино в кувшине быстро, да достав кружки две, усаживается рядышком совсем, коленкой в её бедро толкаясь. — Я пить не буду, — находит в себе смелость отказать. На удивление, он даже настаивать не начал. Охотник за сумку свою ухватывается, лежащую у ножек стола, и, порывшись в ней, книги выкладывает и баночку мёда. — Ты образована, читать умеешь, так вот тебя решил побаловать. Фреа не особо веселит, а в четырёх стенах с ума сойти можно, поэтому хотя бы читай. Глаза Джису распахиваются удивлённо, блеском ярким наполняясь. Из столь монотонной особы в живую превращается, даже улыбка, несвойственная её лицу, на губах проскальзывает. Чонгук сам не сдерживает своего удивления, видя реакцию неподдельную на такую мелочь, казалось бы. — Спасибо, — с придыханием благодарит ведьма, книги к груди прижимая. — Я и мечтать о чтении не могла. — Ты радуешься таким мелочам, забавно, — подмечает он, дёрнув уголком губ, и глоток вина делает большой достаточно, чтобы поскорее тело согреть. — Мне удалось тебя подкупить, теперь давай поговорим. Ведьма, не меняя настрой хороший, кивает, соглашаясь, но в мыслях в комнату сбегает и всю ночь под свечку чтению отдаётся. — Ты действительно служишь дьяволу? — его мучает давно этот вопрос. — Я служу лесу и его жителям, — довольно быстро отвечает девушка, не давая повода усомниться даже. — Растения и животные всегда будут нуждаться в помощи. — Тогда почему вы так опасны? Мы гонимся за кем вообще? — Вы не за теми гонитесь, охотники. Изловив простых женщин, изучающих магию запретную, вы не избавитесь от мук, — разоткровенничалась Джису, не собираясь что-то утаивать либо врать, ведь смысла в этом не видит. — Те, кто нужен вам, в руках ваших испарятся иль в букашку обернутся, которую вы не догоните. Вы никогда ни одну не поймаете. Чонгук навострил уши и посерьёзничал, слыша удивительные и неизвестные для него вещи. — Ты об истинных ведьмах? — В вальпургиеву ночь в деревнях пропадают младенцы, а на утро пепел вонючий оседает на землю после костра в долине, где прислужницы дьявола, как ты любишь говорить, устраивают обряды и подносят чертям чистую кровь детей. Это не ведьмы, это нечисть самая настоящая. — Чёрт подери, — выругнулся Чон, кулак сжимая. К такому он не был готов. — Я уничтожу их. Ведьма вздыхает и плечами лишь пожимает. Ведь это невозможно. — Живи своей жизнью, охотник. Не молись богу и не вини дьявола, тогда никакая тварь твоей семьи не коснется. Чонгук до дна выпивает вино в кружке и тут же тянется к кувшину, чтобы добавить. Получается то, что говорится в библии, имеет место быть? Что вся нечисть — это не выдумки и опасность всё же есть? Делая очередной глоток, мужчина вспоминает вдруг, как в лесу Джису поймал и как рассыпалась она в руках его, словно песок. Это странно и вопросы вызывает. Задумчивый взгляд он на неё бросает, рассматривая глаза красивые, сверкающие. Ему впервые удалось её разговорить, но вот насколько она честна? — А ты кто? — напрямую, хватит всё окольными путями ползать. Джису книги на стол кладёт, да колени к груди прижимает, чуть прячась за ними. — Рождена не для того, чтобы лесу жизнь давать, — сознаётся она. — Но пока сердце бьётся в груди моей, я иду своей дорогой. Завуалировала так, что ясный ум охотника так и не разобрал смысла, заложенного в её словах. Но, по правде говоря, нечистью её Чонгук не видит. Слишком уж хороша она и добра, чтобы дьяволу служить. В её жилах пульсирует чистая, невинная кровь, да и помочь она желает всем, мучаясь самой от боли. Вспоминая её грязной оборванкой на площади, стоящей связанной за спиной Тэхёна, вдруг злость даже некая берёт. Сильно ли её избивал тот подонок, прежде чем верёвками обмотать. И что чувствовала она, когда на охотников бездушных нарвалась. Испуг, наверное. Да и он после запугивал только, грозясь постоянно. Сейчас, глядя на Джису домашнюю, обогретую и сытую, даже и не скажешь, что ведьма какая-то. На женщину из мира людей стала похожа. — Можно и я кое-что спрошу? Меня волнует это сильно, — просит девушка с опаской, слова подбирая с трудом. Получив кивок лёгкий, выдыхает и, взгляд отводя к огню, решается: — Почему на твоих губах отпечаток губ сестры? Страшный вопрос, который разозлить его только может. Хотя они только начали с ним разговоры вести нормальные. — Я люблю её безумно. Сильнее, чем сестру, — честность в глазах его мерцает, но от этого и грустно, ведь ответ Чонгука грешен и ужасен. Внутри ведьмы некое разочарование даже мелькает. — Она мне как дочь. Я заботился о ней с шести лет. Джису взгляд на него поднимает, с надеждой ожидая продолжения. — Я никогда бы не позволил себе лишнего, даже мыслей подобных. Лиса сама меня поцеловала, перед охотой прощаясь на пороге дома. А я так сильно разозлился, что запер её и не выпускал весь день. Она глупа и юна, запуталась, ведь мальчуганов я всегда от неё отгонял и был единственным мужчиной в окружении, тем самым мысли в голову подкидывая непристойные этому ребёнку. Я сам виноват, раз допустил такое. Ведьма, кажется, даже выдохнула с облегчением. Не изверг он совсем, к счастью, теперь даже за одним столом сидеть куда приятнее с ним будет. — Ты когда-нибудь ела мёд? — Чонгук тему поскорее захотел сменить, не желая больше вспоминать не совсем чистое прошлое. Девушка головой отрицательно качает, не припоминая. — Попробуй, — мужчина баночку к её носу буквально подносит, наблюдая за взглядом интересующимся. Открыв крышку, да ложку ей всучив, голову склоняет и смотрит, когда ж она возьмётся пробовать. Ей неловко, по правде, ведь так близко Чонгук к ней сидит, да так внимательно глазами стреляет, что под стол залезть хочется, пряча щёки свои красные. Но через свой неуют она всё ж переступает и ложку в рот кладёт, тут же промычав от сладости и вкусности. — Ничего слаще не ела, — делится своим мнением Джису, третий раз за этот вечер приятно удивляясь. Мужчина охмелел будто бы, ведь на трезвую голову столь глупых мыслей не подпустил бы. Ведьма притягивает страшно, что он, ладонь под щёку подложив, любоваться ею вздумал. Какой же бред всё это. Её игривые глаза и губы, обмазанные сладостью, влекут так сильно, что самому не по себе. Ведь не случалось с Чонгуком никогда такого, не приходило желания кого-то поцеловать самому. Он это дело не любит, откровенно говоря. Для него поцелуй — интимнее ночных утех. — Очень вкусно! — а она всё веселее, даже стоны еле слышные от наслаждения пропускает. Совсем уже с ума сошла, соблазнять так рьяно. Глаза прикрывает, облизывается, мычит себе там. — Дай попробую, — мужчина, сам того не понимая, пользуется хорошим настроением Джису и метко губами к её губам прислоняется, чтобы чуть мёда забрать. Ведьма замирает намертво, боясь двигаться, и смотрит в его глаза со страхом. Он таким лёгким движением её в статую превратил. В неживой предмет, у которого разве что сердце стучит, а точнее наружу просится, долбясь в грудь бешено. А Чонгуку всё мало. И вкус её губ ему понравился. Медовый, что не столь удивительно. Он за ножки стула, на котором она сидит, хватается и подвигает вместе с девушкой со скрипом к себе поближе, затем, вольно за скулы её ухватившись, с новым поцелуем набрасывается, разительно отличающимся от прошлого. Губы мнёт жадно, впервые с таким трепетным желанием. Выцеловывает то нижнюю, то верхнюю, чуть посасывая. И пускай ему не отвечают, он сам всё контролирует, лицо её не выпуская из своих рук. Чонгук чувствует ладони женские на своей груди отталкивающие, но с каждой секундой теряющие силу. Голову он ей задурил. Теперь пусть и она покой себе ищет, мыслями о нём терзая голову ночами.