Вальпургиева ночь

Глаза ведьмы распахнутые пощады просят, а губы защищаются, конвульсивно сжимаясь. Её мужчина целует, дышит в лицо прямо, тёплый воздух по коже выгуливая. Это то, что делают люди, познавшие любовь — так пишут в книгах, но эти чувства Чонгук питает разве что к самому себе, а она здесь явно только его прихоть. Очнувшись, да набравшись сил и смелости, девушка толкает его в грудь весьма резко, чтобы отдалиться как можно скорее. Его взгляд озадаченный по лицу её горящему проходится, но лишь на долю секунды, ведь Джису быстро на ноги встаёт и убегает в комнату, трясущимися руками двери отворяя. Страшно полыхают её щёки, словно пожар затевая, а губы раскалены, как лезвие меча в той же наковальне. Впервые ведьма испытывает такие одновременно жуткие и приятные чувства, борющиеся между собой за первенство. Но ей страшно, признаться. Сердце стучит так громко, моля не впускать никого. Ведь нельзя. Джису трогает свои губы пальцами тонкими и следы его мнёт, до сих пор не веря, что их целовали. Впервые в жизни её коснулся мужчина, и так ужасно, что оказался им человек, которому только в радость разбивать женские сердца. Дверь в комнату скрипнула, впуская виновника недобросовестного. Он нахален до безобразия, заявляясь к сокрушённой девушке, которую использовали явно. Его взгляд всё такой же хитрый и усмехающийся, полуулыбка бесстыжая. Идёт охотник к кровати хозяйственно и, глядя в её испуганные глаза, раздевается. Словно ведром ледяной воды облили. Ведьма руками себя обнимает, защищаясь, и глаза в пол опускает. Что же он удумал? — Уже поздно и погода за окном неспокойная, поэтому я здесь заночую, — отвечает он на немой вопрос девушки. Чонгук ещё и покачивается слегка после алкоголя выпитого. — Тогда уйду к Фреа с Лисой, — глаза её бегают в поисках спасения, и она быстро вскакивает с кровати, уступая хозяину дома место. Здесь всего две комнаты обставлены для отдыха. Одну занимают яремница с сестрой его, а вторая эта. — И где же ты себе там место отыщешь? — ухмыляясь. — Кровать большая, мы с тобой поместимся. Джису ёжится и головой крутит, не соглашаясь. Где это видано, чтобы женщина с мужчиной делили одно спальное место, будучи друг для друга никем? Зачем она вообще сидела с ним за столом и вела беседы, открываясь, тем самым спровоцировав поцелуй и теперь ещё ночёвку совместную. А мужчина продолжает раздеваться, не обращая особого внимания на взволнованную Джису. От покусывания губ и тряски рук она только милее выглядит, но его это не смягчит и не заставит уйти, оставив в покое. — Я сплю голым. Можешь подглядывать, меня это не стесняет. Мужское крепкое тело блаженно на кровать падает, скрип по комнате разнося. Он постанывает в подушку, наконец ощущая расслабленность приятную, и глаза прикрывает, молча ожидая девушку на правой стороне. Но она стоит и к двери прижимается, не зная, куда себя деть. Чонгук голый только панику наводит. Господи, какой же он неблаговидный. — Я на полу себе постелю, — проглатывая большой ком слюны, решается она заговорить. — Нет, — мычит Чон в подушку устало. — Ложись в кровать, не собираюсь я тебя трогать. Будешь выкобениваться — встану и уложу тебя сам. Грозится только постоянно, указывает. Но что поделать, только так она понимает. Джису частенько поступает самовольно, чем раздражает и злит. Чонгук не привык повторять по два раза, тем более женщине. Они глупы по природе своей, не быстры в своих действиях и уж слишком долго думают. Благо, последняя фраза всё ж на ведьму действует, и он чувствует, как вес прибавляется на кровати. Посмотреть бы на неё сейчас, красноты щекам добавляя. Небось, разглядывает его тело голое, ведь когда ещё такой шанс предоставит ей жизнь. У неё даже губы нетронуты были, невинные, чистые. И внутри Чонгука что-то ликует, ведь именно он разрушил её одинокий мирок. Он засыпает с мыслью, что впервые делит ложе с девушкой. Никогда и никому охотник не позволял спать рядом. А Джису не до сна совсем. Она сидит на краю, поджимая колени к груди, и спину мужскую рассматривает. Тёплый свет от свечи её взгляду рубцы и шрамы зажившие демонстрирует. Их так много, и все они тоску наводят и мысли о боли, испытываемой им во время сражений. Сколько же раз меч врага коснулся его тела, прорезая кожу до глубоких ранений, и сколько терпимости ему понадобилось, чтобы вставать и идти дальше, ведя за собой огромное войско. Быть может, Чонгук поэтому так огрубел ко всему, стал жизнь презирать. И охота на ведьм его не радует, видно же, не хочет он убивать женщин — таким гордиться может только слабак. Дождавшись сопения, Джису укрывает его одеялом по пояс, вместе с этим убирая своё стеснение, ведь при падении взгляда пониже, невольно в жар бросало. Если людям и нормально не скрывать свою наготу, то ей в новинку рассматривать мужские части тела и не сгорать со стыда. Засыпает долго, глаза распахивая и дёргаясь на любой шорох с его стороны. Неуютно так, боязно и холодно, ведь одеяло девушка предпочла отдать целиком мужчине. А ещё так сердце покалывает болезненно, хуже шипов свежих роз. Оно плачет и мечется, места себе не находя, а ведьма ладонью его накрывает и просит шёпотом не впускать. Нося синий камень, Джису никогда не испытывала подобного. Он берёг и путь к её сердцу всем перекрывал. А сейчас она словно обнажена.

***

Морозное утро встречает лучами негреющего солнца, прорезающимися сквозь стекло и гуляя бликами по белоснежному девичьему лицо. Джису жмурится, глаза боясь открыть и встретиться с охотником, но через силу и осторожно сквозь ресницы оглядывает комнату. Никого, она одна. Выдохнув с облегчением, приподнимается на локтях и с удивлением замечает на себе одеяло. Он укрыл её перед тем, как уйти, ну или же ночью дрожащее тело не смог оставить мёрзнуть? И трогал ли Чонгук её, позволял ли себе лишнего — не выяснить уже. Заправив волосы непослушные за уши, чтобы не мешали, девушка из комнаты выходит, гадая, знает ли Фреа, что ночевал Чон сегодня в этом доме. К слову, вечно занятая яремница, гоняющая пыль по углам и пауков, постоянно плетущих свои паутины на только что убранном месте, без удивления встречает её, потому и понятно становится, что не успела застать она мужчину. — Божечки, я к тебе такой привыкнуть всё не могу, — Фреа наконец заканчивает с уборкой, тряпку на пол бросая, и оглядывает волосы Джису. — Принеси ведро воды с колодца, будь добра, сегодня вычистить весь дом хочу. Воскресенье у меня всегда такое работящее. — Я помогу, — девушка в стороне оставаться не может и, хватая пустое ведро, обувается на пороге и во двор выходит. Встречать утро надо свежим лесным воздухом, да солнышком игривым, тогда и день хорошим выдастся. Рядом волчонок юлой носится, играючи на ноги набрасываясь. Такой активный и жизнерадостный пёс — лучший друг в этом бренном мире. Столько искренности в глазах его, столько откровенно говорящих чувств. Джису никогда не пожалеет о спасении жизни этого животного. Набрав ведро воды ледяной, да схватив его обеими руками, волочёт к дому, применяя сил не мало. Уж совсем она хлюпкая стала, не выполняя больше работы тяжёлой, которую на себя в человеческом мире берёт мужчина. Чонгук, действительно, всё делает в этом доме, на женщин оставляя лишь готовку и уют. Медленный шаг за шагом, затем остановка непредвиденная из-за перегородившего дорогу волчонка. — Ари, ты чего? — Джису с опаской смотрит на животного, уставившегося в гущу леса, а после испуганно дёргается, слыша его рычание. — Ари! Молодой волк лапами бросается на ведро, расшатывая его до брызг. Девушка обескураженно следит за этим и, как только замечает цвет воды, опрокидывает его на землю испуганно. Чёрная, как самая настоящая смола. Она была прозрачнее стекла, чистая, а сейчас грязью растекается на белом снегу. Какая мерзость. — Как долго ты будешь бежать от своей участи, милая? — голос хриплый, неприятный, но знакомый до боли, слух её пронизывает. Джису сглатывает и оборачивается, оглядывая женский тёмный силуэт с неподдельным волнением. — Исчезни, оставь меня! — кричит она отчаянно. — Я не пойду с тобой, я не хочу! — Ты смотришь на меня как в зеркало, так раздражает, правда? — жуткий, отвратительный смех. — Не для того ты создана, милая. Ты в хаосе кружить этот мир должна и прихоти владыки исполнять, но что я вижу, обжилась с людьми? Жалкая Джису, — ногти длинные, страшные её щеки касаются, легко царапая; глаза чернющие в её зелёные цепляются едко, словно всё добро хотят высосать. — Убирайся! — вторит девушка в разы громче, прогоняя непрошенного гостя. Ари лаем помогает, вражески готовясь к нападению. — Я подожду твоего разбитого… — ладонь особы проворная на грудь Джису падает, прямо на место сердца. Улыбкой злорадной она прощается с ней, а после свой взгляд убийственный на волчонка надоедливого бросает и в спину его когти-ножи втыкает, погружая их поглубже и по спине рисуя полосы кровавые. — Умри. Чёрной пылью, сдуваемой ветром, гостья исчезает за секунды, оставляя скул волчий и душераздирающий крик девушки, падающей на колени перед кровью обливающимся зверем. Ари в глаза её смотрит преданно и любовно, плача душою от боли. Взгляд практически застывает, мутнеет туманом, ведь ногти, пропитанные ядом, жизни лишат даже самое стойкое животное, борющееся за жизнь. А волк не научился выживать ещё, гнаться за этой жизнью. Слезы ведьмы на шерсть его падают. Шепчет она что-то странное, неразборчивое, но так злится сильно впервые. В глазах ненависти хоть отбавляй, даже ветер поднимается мощный, волосы тёмные за спину забрасывая. Но лишь на миг такой могущественной девушка кажется, вскоре падая тяжким камнем на землю, лицом в снег утыкаясь. Стихло всё. Лишь громкий лай Ари над телом бессознательным просит очнуться. Зубами он за ворот платья её тормошит, лапами по спине бьёт, но безуспешно. Рычит, подскакивает высоко, носом по ветру водя. Унюхивает спасение, пускай оно ещё пока далеко. Родной запах своего человека волк всегда учует. Рысью в лес животное мчится, поторапливая хозяина для подмоги. Чонгук должен поспешить. Мужчина с самого утра на охоте, но не за девками сегодня носится, а так, на зверя какого, да пожирнее. Ему в деревню возвращаться не хочется, там снова о ведьмах говорить начнут и планы на поимку составлять. То, что рассказала ему вчера Джису по поводу существ неземных, ему только головной боли подкинуло. И как ему быть, кого искать и убивать? Этих женщин, практикующих колдовство глупое из книжек, написанных сказочниками? Каким же бредом теперь кажется лишать жизни за несуществующую, вымышленную кем-то магию. — Ари, ты чего здесь забыл? — Чонгуку удивиться приходится, приметив волчонка, сбежавшего из дома на такое дальнее расстояние. — Я не хотел тебя брать сегодня, так ты решил мне сам компанию составить? И только громкий лай в ответ, которого мужчина понимать и не желает. — Ты нарушаешь моё спокойствие только, противный пёс, — ворчит и цокает недовольно, но взгляд цепляется за красные пятна на его шёрстке белой, озадачивая. — Поранился, но носишься как самый здоровый? Хмыкает, брови на переносице сводя, а после вдруг глаза расширяет, кажется, понимая, кто именно ему сил подкинул, себя тем самым только губя. Поводья хлестают коня преданного, пробуждая в нём скакуна настоящего. Мчится охотник к дому быстро, суровостью глаза наполняя. Гневается. И всё ж волнуется немного.

***

Древесина в камине трещит, свист поднявшейся вьюги за окном заглушая. Рыжие язычки пламени светом тусклым голую спину девушки освещают, лежащую на кровати животом. Ведьму пришлось по пояс обнажить, чтобы глубокие раны промыть, которые она переняла на себя от волчонка. Странно только, в какую западню мог попасть Ари, раздирая плоть настолько серьёзно. Увидев Джису лежащую бессознательной на снегу, в Чонгуке, признаться, испуг разыгрался. На мгновение он даже подумал, что не жива она совсем, окоченела. Теперь и не понятно, когда придёт в себя. Уже вечереет, а она всё глаз не открывает. На женщине шрамы никогда не были украшением, и Джису не исключение. Он почему-то только злится, повторяя вновь и вновь о её глупости. Так ведь можно и не проснуться вообще, не совместимую с жизнью травму поглощая. Самая бессмысленная потеря жизни, получается. Лицо ведьмы повёрнуто в его сторону, потому Чон глаз оторвать не может от неё. Смотрит внимательно, пока есть возможность, и вопросами задаётся. А если она и спасёт Лису, то куда отправится сама после? Он обещал отпустить и подарить новую жизнь, но как быть, если отпускать-то уже особо не хочется. Привыкает он к ней помаленьку, за свою принимает теперь. Тёмной прядки Чонгук касается, думая про себя, авось для него Джису постаралась. Хотя, и без изменений ведьма красивая, он давно это для себя выяснил. Только злить она не перестаёт. Хрип. Лёгкий хрип доходит до его ушей, а после охотник наблюдает, как девушка морщится, просыпаясь. Руку он свою убирает быстро, тут же на ноги вставая. Ждёт, пока она заметит его. Но содрогающаяся от спазмов ведьма только стонет тихонечко, затем кашлем давиться начинает. — Из ума совсем выжила? — Чонгук недоволен. — Решила умереть, да? Лису не излечила, так и себя калечишь. Мне за вами обеими теперь смотреть? Страстные высказывания из его уст вызывают лишь остроту той боли, которая и так вдохнуть ей не даёт нормально. Девушка неосознанно слезу пускает, которая к переносице скатывается, а после в подушку впитывается. Оставьте её в покое, пожалуйста, мучиться в одиночестве. В комнату ярменица заходит проверить состоянии Джису, но бесовские глаза Чонгука прогоняют явно, стреляя огнём опасным. — Я приготовила мазь, она должна обезболить немного. — Нет, — отрезает мужчина твёрдо, за руку Фреа хватая и волоча к выходу. — Пускай теперь мучается, научится хоть чему. Рассудок эта дура теряет со своим спасением животного мира никчёмного. — Но, Чонгук, так же нельзя! Ей больно! — пытается возразить женщина, в ответ толкая того в живот, смелея. Иногда его жестокость не знает границ. — Не мельтеши. Я сказал, нет! Перед её носом он дверью хлопает и сам к кровати размашистым шагом несётся, сверху на тело девичье дрожащее смотря. И блеск скатывающих слезинок он видит, но строгости своей сбавлять не желает. — Не говори, что он на ветку напоролся, не поверю. Его медведи словно растерзать пытались, судя по твоей спине. Молчание в ответ лишь злости добавляет. — Но медведи в наших лесах давно не водятся, так что же за зверь виновен в том, что ты сейчас полуживая лежишь здесь? Мужчина на корточки присаживается, к лицу её подвигаясь. Как разговорить, когда она слезами своими давится лишь и хрипит. — Так больно, — еле слышно, почти шёпотом, — больно. — Не сомневаюсь. На твоей спине живого места нет, — чуть снисходительнее, но всё же. — Спасая жизнь животному, ты и сама можешь умереть, дура бестолковая. А Джису умрёт только от мысли, что могла спасти, но не спасла — это куда хуже. Она глаза свои красные на него поднимает и просто смотрит, смахивая ресницами слёзы. Бессердечный мужчина, хладнокровный. Как она вообще могла ночью голову свою терзать мыслью о нём и том поцелуе. — И чего вылупилась так, я тебя жалеть не собираюсь. Лежи и мучайся теперь, сама виновата. Поднимается, головой своей качая недоуменно. Из комнаты поскорее выходит, потому что злиться уже устал на ведьму. Ари под ногами ещё носится, только раздражая своим присутствием, ведь это именно из-за него Джису там ревёт и боль терпит. Чонгук садится за стол, щекой на свой кулак опираясь, и думает. Фреа враждебно на него смотрит так, не понимая и не поддерживая, да и он сам теперь жалеть начинает эту девку неразумную в комнате. — Ах, как же с вами сложно, женщины, — ноет он, цокая кисло. Яремница, полотенце на плечо забрасывая, хмурится и присаживается напротив Чона, руки деловито сложа. — Знаешь, не должна я этого говорить, но ты — самый настоящий чёрт, — высказывается женщина смело, удивляя тем самым охотника. — Нет, дьявол ты во плоти. Мужчина глаза распахивает, тыча себе в грудь пальцем и немо спрашивая, к нему ли вообще эти претензии относятся. Получив кивок уверенный, заготовленную ею мазь со стола хватает и встаёт, ногой от себя стул отодвигая неаккуратно. — Как будто в первый раз от тебя это слышу. То же мне, святая, — ворчит. — Она из-за своей глупости там ревёт, причем здесь я вообще? Но, если тебе станет спокойнее, так уж и быть. Намажь иди ей спину. Фреа кое как улыбку свою прячет, зная, как воздействовать на упрямца Чонгука. И пускай не сразу, но он прислушивается к ней. — Я ухожу Лису кормить, ты уж сам с Джису разберись. Хитрая женщина загадочно ухмыляется и к котелку остывающему мчится, спиной к нему становясь. Видимо, решила всё за них обоих. Снова она сваху в себе включает. — Вы меня с ума так скоро все сведёте. И всё же идёт обратно к ведьме в комнату, пускай и не до конца согласен помогать ей сегодня. И глядя на неё такую жалкую, убитую, внутри, как ни крути, ноет желание избавить от мучений, помочь от боли избавиться. Джису и так слишком много места в его голове в последнее время занимает, так ещё и беззащитностью своею сердце немного ранит. — Знай, я сержусь на тебя, — предупреждает, пальцами мазь прохладную черпая и на раны глубокие нанося. Слышит шипение, потому слегка дует, следуя движениям. — Тогда не нужно мне помогать, — сглатывая, молвит в ответ Джису. — Гордыня не к месту, знаешь ли. Губы твои слишком хороши, чтобы огрызаться со мной. Я могу найти им толк. Вроде бы и шутит, но не до смеха ей совсем. Ему забава это всё, а ведьме больнее от подобных заявлений. Она ведь ведётся. Чонгук частенько отвратителен, а она злится, а после оправдания ищет его поведению. — Я не хочу, чтобы ты мне помогал, не хочу, чтобы ты был мил со мной, так только больнее. Неожиданное признание вызывает только непонимание у него, хотя Чон никогда не был глуп. Он соображает быстро, на ходу, а здесь даже гадать приходится, к чему вообще её слова. — Бредишь ты, как погляжу, — его ладонь на лоб ведьмы опускается, тем самым лёгкий испуг вызывая у неё. Опять он это делает. Заводит её сердце. — Да, горячая. Зелёные глаза на него смотрят многозначительно, но с небольшой теплотой. Только ж там обида таилась, а тут уже растаяла, такой располагающей к себе становясь. Чонгук это замечает, сам теряясь на мгновение. Его ладонь сама решила на щеку опуститься, погладить легонько, да после к плечу скатиться обнажённому, а там уже взглядом продолжить падать, очерчивая рельеф груди небольшой, прижавшейся к кровати. Точно, колдует она втихую. Пересечение этих взглядов охотник, наверное, запомнит надолго. Как и её губы сладкие, которые он попробует ещё не раз, уверен. Он всегда получает желанное, и ведьма уже не относится к исключению.

***

В деревню Чонгук возвращается ближе к ночи. Только заночевать и наутро с ребятней поиграться в войну, после остаток дня спустить на поиск ведьм в долине — как скучна его жизнь. По дому Джой молчаливая тенью скитается мрачной, ничего не говоря своему мужчине когда-то желанному. Сейчас на шею не бросается, о любви не кричит. — В спальню, — кивает Чон на дверь комнаты своей, от верхней одежды избавляясь. Девушка следует указанию покорно, кислое лицо в волосах пряча. Не хочет больше ничего, но спрашивать её никто не будет. Уложат в непрогретую кровать, не тратя время на приятные для пар моменты. Чонгук никогда не ласкал её, не целовал, только трогал и сминал части тело жестко. Он холоден был и будет к ней всегда, и смысла нет искать в нём любовь к себе. Сплошные грубые движения, которые лишь боль приносят. — Я трахаю тебя, так чего же ты глаза отводишь? В ушах голос этот неудовлетворённый, на бёдрах пятнышки покрасневшие от его твёрдых рук. В эти самые моменты жалость к себе появляется и ненависть к нему. Но всё честно. Ты — вещь. И он купил тебя. Ночью Джой прогоняют привычно к себе в комнату, чтобы не мешала, а там она уже и даёт волю слезам своим. Девушка несчастлива, она боится подойти и попросить отпустить, ведь всё, что принадлежит Чон Чонгуку, он так просто не отдаёт. Но как же быть? У самого мужчины вопросов к девушке скопилось немало, судя по её поведению в последнее время, потому утро он начинает с небольшой проверки, покидая дом со словами «буду поздно». Охотник в конюшню идёт к Андору, седлая его показательно перед окнами, ведь Джой всегда провожает его взглядом, и скачет к площади, чтобы своего друга оставить на одного из своих людей. Чон не простит никогда того, кто смеет его водить за нос, и он, конечно же, надеется, что сомнения по поводу Джой — ошибочные. Мужчина пешком шагает обратно к дому, останавливаясь за углом каменной стены неподалёку и поглядывая на свои ворота. Ждёт сам не зная чего, мысленно себе пощёчин за глупости давая, ведь девушка всё не выходит, но стоило ему признать слежку бессмысленным делом, как видит он её, прячущую голову под глубоким капюшоном плаща и поглядывающую по сторонам воровато. Она даже не идёт, скорее несётся непонятно куда, боясь быть пойманной, быть может. Подогревает интерес большой своим странным поведением, потому и следует Чонгук за ней уже с презрением неким. И куда ж она так несется? На рынок, как любит говорить. Но места общественные заканчиваются, сменяясь тихой улицей с домами редкими, к одному из которых она и сворачивает. Мужчина скрещивает руки на груди, останавливаясь, и прищуривается, чтобы увидеть, кто именно её встречает на пороге. Неприятное удивление, злость подступающая молниеносно, а после смех самый ядовитый и приторно желчный. Ким Тэхён.