Вальпургиева ночь

Пушистый, лёгкий, как пух снег лежит в ладошках аккуратных, небольших. Даже крохотные, узорчатые снежинки рассмотреть можно. Джой зачерпнула его на ходу, чтобы занять себя по дороге домой. Теперь шагает медленно, никуда не спеша, и раздувает белые кристаллики. Настроение хорошее, пускай сердце в тревоге колотится за поступки не совсем честные. Сбегать от Чонгука к другому мужчине, который действительно любит, неправильно и может повлечь за собой множество проблем. И за себя девушка не переживает, а вот за Тэхёна, который грозится разорвать Чона на части и забрать её себе, волнуется очень. Не по зубам он ему, замахнулся не на того. Девичье сердце всё ещё заполнено хозяином своим, выкупившим, как вещь, её душу и тело. Ненавидит и любит одновременно. А с Кимом она нашла впервые в своей жизни спокойствие. Он дарит ей заботу, тепло и свои чувства. И Джой утопает в этом блаженстве. Ей уютно рядом с ним, так беззаботно и хорошо. И пока любви Тэхёна хватает на двоих. От воспоминаний недавних разговоров тёплых на лице проскальзывает улыбка счастливая, но настроение подавляет мысли о Чонгуке — её личном палаче. Он никогда её не отпустит, разве что через смерть. Открыв входную дверь в дом, на пороге встряхнувшись от снега, девушка внутрь проходит и ладошки подмёрзшие трёт. Сняв обувь уличную и скинув плащ меховой, идёт в гостиную, напевая песню знакомую тихонечко. — Тебя такой счастливой никогда ещё не наблюдал, — как гром среди ясного неба. Девушка испуг свой скрыть не успевает, узрев сидящего за столом Чонгука. Его ноги расставлены, выражение лица удушающе спокойное, взгляд даже мёртвый какой-то — впрочем, как и всегда. Привычно холоден, привычно не понять, что в голове у него, ведь он ей никогда не раскрывался. — Почему испугалась? — улыбка лёгкая, но не самая приятная. Он искренне никогда не улыбался. — Ты днём не бываешь дома, — тихо, с хрипотцой оправдывается она, глаза свои пряча. Врать не умеет, да и не может смотреть на него после походов своих грешных. Ей стыдно и страшно. — А ты решила прогуляться? — охотник на ноги встаёт, к Джой подходя, и кружит медленно вокруг, разглядывая платье и украшение на ней. — Собралась как на праздник, уж слишком хороша. Девушка сглатывает постоянно, головы своей не поднимая, и трясётся, как листочки берёзы на ветру, боясь сорваться. — Я… — и кажется, чем оправдаться? Впервые он вообще заметил, во что она облачена. — Раздевайся, — шёпот едкий прорезает слух, и она тут же дёргается испуганно. Глаза её бегают из стороны в сторону, хоть приказ совсем не нов. Мужчина руки за спину прячет, ладони воедино складывая, и на пару шагов отходит от неё, наблюдая. Скулы сводит невыносимо, но он сдерживается, продолжая улыбку давить ядовитую. А бедняжка следует указанию и боязно с плеч платье стягивает, глаз всё не поднимая. Её пальцы с трудом с корсетом справляются, пышную грудь из оков освобождая, после и юбка на пол падает. Джой в сорочке одной остаётся и к нему поворачивается, чуть ли не рыдая от положения ужасного. Ведь только что в объятиях Тэхёна утопала, а сейчас раздевается для того, кому принадлежит по праву. Чонгук оценивает практически обнажённое тело взглядом избирательным и, хмыкнув, подходит к ней. Красивая, молодая, глупая дрянь. Ладонь его по шее девичьей водит обманчиво ласково, затем за ожерелье хватается и дёргает, разрывая. Жемчуг на пол сыпется, а Джой глаза распахивает и на него смотрит с негодованием и испугом. — Это всё купил для тебя я, — сквозь зубы он цедит, прекращая улыбаться и теперь уже обнимая её шею вместо ожерелья своей рукой крепкой. Удушающе, воздух перекрывая. — Платья, эти побрякушки. — Мне больно, отпусти! — сипит она оробело. Что он удумал? Ей страшно. — Мелкая шлюха! — Чонгук голос повышает и пощёчиной сильно огревает её лицо, отчего она на пол падает. — Как ты посмела? Как ты посмела меня обмануть? Связки надрывает знатно мужчина, крича на раскрасневшуюся девушку, которая слезы глотает и отползает к стене от него, такого пугающего, злого. Щека огнём горит, но куда страшнее осознавать, что Чон всё знает. Она не хотела так поступать, не хотела сбегать тайно к другому, просто жизнь в один момент перевернулась, показывая всю никчёмность бытия. Её жизнь никогда не была настоящей жизнью, всё чёрным залито, просвета нет. Никогда никому не была нужна, только Тэхёну, который тянется к ней ещё с того момента, как попала в публичный дом. И у него получилось бы забрать её себе, но звон монет в кармане мерзавца Чон Чонгука оглушил хозяина борделя. Он всё забирает, всё. Пускай и не нужно — Чонгук всё равно заберёт. Имея положения и чин, деньги и власть — приходит и жадность. Отсюда и неприязнь Кима. Жадный ублюдок забрал когда-то из-за своей прихоти его Джой. Которую сейчас за горло хватают и над полом поднимают, взглядом убийственным уничтожая. Ей всё дышать труднее становится, и она ногтями короткими его руки царапает, чтобы спастись. — Как ты посмела с ним трахаться, а после идти ко мне? — отвращение в голосе дикое, мужчина даже морщится брезгливо. — Я убью тебя, дрянь! Отпускает, к двери входной ту толкая, а сам меч свой в руки берёт и грозно к ней несётся. — Пошла на улицу, живо! — его указы как-никогда жестоки, а намеренья чересчур страшны, с непонятным исходом. Практически голую выгоняет на мороз, где столько свидетелей бродит. Они не помогут, никто не спасёт от казни, да даже убийство грешным не станет, ведь Джой — просто вещь, которую выкупил сам Чон Чонгук. Его не обвинят, разве что покивают и согласятся с мыслью, что потаскухи жизни не заслуживают. Босая девушка на ноги встаёт, пальцами в снег погружаясь, и с опаской смотрит на кончик меча его; Руками пытается прикрыть просвечивающуюся грудь от взглядов косых и от пронизывающего до костей холода. Волосы растрёпанные ветром на лицо ложатся, прячут спасительно слёзы и боль душевную. А Чонгука и это злит, ведь видеть её страдания сейчас хочется, она заслужила. Свободной рукой охотник за копну её волос хватается, собирая в кучу, и мечом замахивается, обрезая локоны чёрные по-варварски. Лезвие едва ли не коснулось девчачьей шеи, однако у Чонгука в планах не стоит убить её. Лишить длинной косы девушку прилюдно — уже позор адский, который крест ей поставит на уважение в этой деревне. — Я не хотела так… не хотела… — сквозь слёзы шепчет, падая перед ним на колени. — Лучше убей меня, чем мучай дальше. Я не хочу такой жизни. — Какой «такой»? — шипит злобно, меч на землю бросая и на корточки присаживаясь рядом. Мужчина берет Джой за лицо небрежно, щёки сминая, и поднимает её, чтобы в глаза эти бесстыжие посмотреть. Красная, зарёванная, из носа кровь сочится из-за пощёчины неслабой. — С тобой жизнь как в аду, я больше не смогу… — отчаянье, — убей меня, пожалуйста. Взгляд Чонгука стальной, непоколебимый, лютый. Брови на переносице сведены — злится до чёртиков. В них демоны пляшут, наружу просятся, утащить за собой в ад желают. — Как ты смеешь? Я вытащил тебя из дерьма, разрешил быть рядом, отмыл и одел, — мужчина оскорблённым себя даже немного чувствует, впервые слыша от Джой подобное. На её месте мечтают оказаться многие девицы, а она носом воротить удумала. И пускай он был груб частенько, холоден, но жалоб Чон не слышал в свою сторону, только влюблённые глаза и милая улыбка. — Лгунья! Ты бегала трахаться к Киму вместо того, чтобы просто подойти ко мне и попросить отпустить? Брюнетка глаза свои красные на него поднимает и головой быстро вертит, не желая верить услышанному. — Ты бы ни за что меня не отпустил! — кричит смело — всё равно терять больше нечего. — Не отпустил! — Себя терпеть я никого не заставлю. Ненавидя, все только рассудок теряют и в собственной лжи захлёбываются. Мне такие люди не нужны, — охотник девичье лицо с силой отпускает, толкая девушку дрожащую в снег, и на ноги поднимается, сверху смотря. — Попадёшься на глаза — перережу тебе глотку. Увижу вас улыбающихся вместе — перережу глотки обоим. Иди куда хочешь, а в мой дом больше ни ногой, дрянь.

***

Давно за полдень, вечереет. Солнце за горизонтом медленно тонет, заревом алым красоты небу добавляя. Птицы чёрные с деревьев тучами слетают и кричат на нарушивших их покой охотников, из леса хвойного — их пристанища прогоняя. И так понятно, не словить им ведьму какую сегодня, не зажечь костёр в деревне, сжигая тело девичье под ликование деревенских. Сегодня они снова ни с чем, уже в который день никто на глаза не попадается. Чонгук рукой указывает в сторону деревни, призывая всех отправиться домой, а сам на Кима не перестаёт коситься враждебно. Ведёт себя, паршивец, как ни в чём не бывало, и деловито только спину ровняет и своё никому не нужное мнение пытается протиснуть. Сегодня они в лес отправились только по наводкам Тэхёна, который не умолкает о том, что ведьму северной долины именно здесь встречает. Но в лесу разве что кабана какого дикого изловить, да зайцев парочку. И стоило один раз согласиться побродить по его следам, чтобы всем понять окончательно, что слушать Кима — себе дороже. Мужчины, от холода окоченелые, с недовольными лицами к деревне скачут, а сзади неспешно Чонгук на Андоре топчется, поближе к Киму становясь. Мужчина неудачлив сегодня, и все его слова о повстречавшихся на пути ведьмах — выдумками назвать не грех теперь. От этого и Чон улыбку скрыть не может свою нахальную. Лошадь Тэхёна тоже не особо быстра сегодня — быть может хозяин сам не прочь поговорить с Чонгуком, ведь темы у них общие появились. Гневные взгляды были с обеих сторон, руки чесались у каждого вытащить меч, да разобраться наконец, кто и что украл. — Ты — подонок, — Тэхён первым не смолчал, когда спины охотников скрылись из вида. — Я больше никогда не позволю её обидеть. В ответ смех противный, да лицо нахалистое, циничное. — Тебе смешно, когда ты рушишь жизни чужие? — Ким затормаживает резко, убийственным взглядом цепляясь в брюнета. — Джой с кровати ещё долго не встанет, с обморожением борясь и страхом, что ты её убьёшь однажды! Ты счастлив, ублюдок, выбросив её голой на холод и опозорив перед всеми? — Ох, такой серьёзный, даже жутковато, — Чон эмоций никаких не выдает на лице своём расслабленном, продолжая скакать медленно. Ему всё равно, что там с чувствами творится этих обоих, и он уж тем более не собирается драться за Джой, разве что Кима бы проучить надо бы. — Ты должен у меня в ногах ползать с благодарностями за то, что девку твою отпустил и тебя не заколол сразу же, но ты продолжаешь тявкать надоедливо, а это уж больно раздражает, знаешь ли. Помни: начнёшь мне нервы трепать, я заберу её назад, ведь эта вещь принадлежит мне; предлагаю тебе сидеть в сторонке и помалкивать, давясь тем, что имеешь. Ты подбираешь за мной даже девиц, это забавно. Так что знай своё место. Чонгук поводьями Андора хлещет, вперёд быстро вырываясь. Не хочет он тратить впустую своё время, тем более когда в домике лесном его уже заждались. Ким не достоин разговоров с ним, и дальнейшая беседа без кровопролития не обошлась бы. А убить Тэхёна, как животного, он ещё успеет, тем более за поступки грешные нести наказание придётся им с Джой обоим. Сегодняшний день неприятным для него стал. Виду не подаёт, но внутри злость на ложь наглую не потухает. Его растоптали и предали, обманули коварно. Женщины — хитрые существа, надевшие маски невинности самой настоящей. Им доверять только с мечом под кроватью. В окнах свет жёлтый от свечей — ждут охотника запозднившегося уже две женщины. Яремница с едой наготовленной и ведьма со спиной зажившей и взглядом беглым, ведь эта девушка до сих пор про поцелуй вспоминает, небось, потому и стеснение своё скрыть не может. По правде, Чонгук частенько думает о ней. Просто, спать ложась, всплывает её образ почему-то. Особенно приятно видеть её в голове голой и такой колючкой на словах. Покинув нагретое седло, мужчина тащит коня за поводья к сараю, где сено посевное хранится. Привязывает того у входа, а сам внутрь проходит и руками черпает еды ему сухой, ведь устал друг таскать его тушку пол дня без отдыха. Андор первым делом должен поесть. Сквозь неплотно сбитые между собой доски просачивается последний тусклый свет белого дня. Вечер наступает быстро. Чонгук усаживается на кучку сена, руки воедино складывая и голову опуская. Всё не нравится, ничего не устраивает. Как только Лиса поправится, хорошей идеей было бы уехать отсюда куда подальше, где люди головы своими ведьмами дурить не будут, где охоту ведут на зверя разве что, а не на женщин невиновных. Всё к чертям пускай катится вместе с чумой и неурожаем этим. Чонгук голову поднимает резко, глаза сужая, когда звуки посторонние слышит. Ну надо же. — Выходи, я тебя увидел, — фыркает хмуро, ничуть не испугавшись гостя незваного, решившего нарушит его одиночество. Девушка, голову опуская стыдливо, неуверенно из-за угла показывается, не зная явно, куда себя деть. — Я за водой шла, но учуяла запах грязи. Гнев ассоциируется у меня с грязью. — Ты сравниваешь меня с грязью? — немного удивлённо, но строгости не теряя. — Нет, — закрутила головой ведьма, пытаясь слова правильные подобрать. — Я сравниваю гнев с грязью. Ты злишься так сильно, что даже мой слабый нюх смог найти тебя здесь. Мужчина решает отмолчаться, продолжая взглядом вести разговор их незапланированный. Смотрит пронзительно, многозначительно и словно чего-то ожидая. На ней платье домашнее, даже не накинула на себя ничего, выходя на холод. — Почему в дом не идёшь? — А ты почему сегодня такая любопытная? — интерес у него снова к ней зарождается, теперь отпускать ведьму не хочется из сарая этого дряхлого. — Захотел посидеть в тишине, но ты мне помешала. Джису ёжится от тона подобного и поскорее скрыться желает. — Прости, я уже ухожу. А она увидеть просто его хотела. Страшно признаться себе, что соскучилась. Но так оно и есть. По этому ворчливому, грубому, но иногда дающему слабину к её ранам мужчине, чьи следы на губах до сих пор тревожат сердце девичье. — Нет. Иди ко мне. Внутри что-то разбивается вдребезги, как хрусталь тонкий, слыша, как зовёт он к себе. Постоянно ведьма в состоянии тревоги некой находится рядом с ним и внутренний голос игнорирует, который просит слёзно не подпускать к себе так близко. Но уже ведь впустила, взглядом чувственным пронзая насквозь охотника, любующегося тайно ею. Чонгук строг внешне, недоступен, но глаза выдают влечение, и Джису это всем нутром чует. Она присаживается рядом, коленки к груди прижимая, и на стену уставляется, чтобы смущение своё скрыть, ведь он рядом совсем. Взгляд мужчины проворный такой, насквозь прожигающий. Читает, как книгу, такое чувство, и словно всё про неё уже знает. — Не ври мне, ладно? Я не прощу тебя, если солжёшь мне когда-нибудь, и сделаю больно. Джису, глаза зелёные сужая, на него вдруг смотреть любопытно начинает, пытаясь понять, о чём он говорит. Чонгук расстроен и он явно не в настроении сегодня, судя по тяжёлой ауре, которая и её саму душит. Ведьма молча кивает, мысленно глаза его карие оценивая. Впервые девушка вообще заметила, насколько они блестят и сколько в них мудрости, бушующей страсти и готовности к войне. Это пугает и завораживает одновременно. От Чонгука не веет чем-то домашним и уютным, он несет за собой нечто неизведанное, чужое и дикое. Таких мужчин её учили остерегаться. — Тебя предали? — не сдерживается она, вопрос задавая. — Ты в мире людей не жила толком, потому не знаешь, как мы обходимся друг с другом иногда, — просто отвечает охотник, соломину, попавшуюся под руки, сгибая. — Таким ангелам, как ты, средь нас не выжить. Сломаешься также быстро, как эта солома. — Если её не ломать, она сама не сломается, — чуть ли не фыркает уже Джису, не соглашаясь с мужчиной. Люди друг друга калечат, но зачем? — Тебя, видимо, предали за твою любовь к себе и излишнюю жестокость, потому ты так плохо и говоришь. Снова она высказывается, не подумав. Снова говорит правду в глаза не тому, кто оценит. Чонгук вспыльчив, как огонь, подхвативший сухую бумагу. Он сожрёт за долю секунды тебя, кучку пепла оставляя. — Ты меня учить вздумала? — возмущённо. Ведьма подскакивает, на ноги становясь, осознавая глупость сказанных слов. Фреа просила не попадаться под горячую руку и помалкивать рядом с мужчиной, а она в точности да наоборот сделала. — Ты куда собралась, я с тобой разговариваю? — он сам тут же поднимается и за локоть девушку хватает, до боли сжимая. — Отпусти, мне больно, — Джису пытается свою руку выдернуть, но слишком крепко он в неё вцепился. — Ходишь хвостиком, подглядываешь, грубишь, а можно было бы просто утешить. Поучительными разговорами меня только позлить можешь. Хотя, хочу признать, такой смелой ты мне ещё больше нравишься, — двоякий смысл в его словах ведьма слышит, отчего и активничает, старательно отталкивая от себя мужчину опасного. А ему надоедает мельтешение это, и он к стене её с силой прижимает, заставляя успокоиться на мгновение. Глаза распахнутые в его карие смотрят, пощады просят, но они странно косятся как-то, словно задумали чего страшного. И правильно ведьма боится — охотник думает не о самых пристойный вещах. Не надо было ей сунуться к нему сейчас, не надо было на глаза попадаться даже, ведь он не отпустит теперь. — Я могу успокоить твоё сердце, тебе станет легче, — её ладонь свободная к груди крепкой тянется, но тут же получает легкий удар. Возражая, Чон меняет положение её руки и к себе на плечо кладёт, словно это ей вдруг захотелось его обнять самой. — Не смей использовать на мне магию. Она замолчала, в глаза уставившись так опасливо-чувственно, и начала просто ждать, пока её отпустят. Открывая рот, только злит его и провоцирует на непонятные вещи, потому быть немой — лучшее решение. — Утешь по-другому, — голос сел будто бы, легонько хрипеть стал, отчего мурашки по коже тонкой пробежались. Мужчина, голову склонив, стал непозволительно близко, дыханием тёплым щекотку по лицу разгоняя. Тесно, дышать полной грудью, не задев его, невозможно. И что же ей делать? Как его утешить? На свой вопрос ответ дают его суховатые губы, быстро коснувшиеся её губ. Снова он позволил себе это сделать, теперь уже на трезвую голову. А ведьме только больно от этого. Больно от того, что нравятся эти прикосновения. — Не надо, прошу, — умоляет практически, в глаза его помутневшие смотря, но затыкают снова поцелуем настойчивым, не желая слышать отказов. Чонгук губы её сжимает вожделенно, руку отпуская и теперь обхватывая талию тонкую, к своему телу тёплому прижимая. Она вздыхает шумно от неожиданности, тем самым позволяя языку проворному пробраться внутрь для изучения. Мужчина втягивается слишком скоро, напрочь о руках её, к груди прибившихся, забывая. Не остановит, пускай даже не пытается, его пыл не усмирить уже, тело не оттолкнуть. Он привык делать то, что хочется. А именно сейчас он хочет Джису. Давно глазеет на неё с легким голодом и в удобный момент трогает, касается этого невинного тела. Утром, после ночи, проведённой на одной кровати, он глаз от неё отвести не мог, пока спала. Она светилась будто бы, кожа и без лучей солнца поблескивала красиво. Его пальцы сами тянулись к ней и по шее водили, опускались к груди небольшой, которую корсет поддерживал, и мысленно от одежды, в которой она уснула с ним, избавляли. И сейчас он трогает её, ясной, трезвой головой осознавая, что не остановится. Джису не поддаётся, отчего в паху ещё похлеще стягивает. Сопротивление её в фантазиях своих бурных он не раз видел, и коготки эти руки царапают также, как мужчина и представлял. В помещении достаточно сыро, холодно и темно, но все это не имеет значение. Чонгук готов уложить ведьму на колючую солому и согреть своим телом. Но за губу его кусают больно и, судя по металлическому, солоноватому привкусу, до крови. Мужчина отстраняется на пару сантиметров и смотрит на неё удивленно, хмурясь, а после, улыбнувшись легкомысленно, облизывается. — Я стараюсь быть нежным впервые, но ты такая дикая, что, боюсь, воспоминания об этой ночи у тебя будут не самые приятные, — предупреждает строго, опасность излучая, но, по правде говоря, не хочет с ней быть грубым. Джису первая, которую он целовать не прочь так долго и трепетно, которую хочет безумно, до одури. Ведьма окаменела, руки свои опустив отчаянно, и слёз своих сдержать не смогла. Он их не видит, потому что другим занят — платье с неё стягивает. Ей обидно от того, что для Чонгука эта близость ничего не будет значить, а для неё это — край обрыва, с коротого он может её с легкостью столкнуть. Охотник плащ свой широкий стягивает и на солому бросает, ложе их подготавливая, а после в губы её впивается страстно, руками от одежды избавляясь лишней. Губы влажные на шею молочную опускаются и целуют, целуют, целуют. И здесь Джису сдаётся, глаза прикрывая и голову неосознанно выше поднимая, поддаваясь. Эти касания настолько нежны и приятны, вызывают дрожь подкожную и Чонгука с новой стороны открывают. Он ведь не такой. Грубость и жестокость ему присущи, но сейчас мужчина словно для неё одной все делает, о себе забывая. — Ты красивая, — откровение из его уже ласкающих грудь губ. Джису ведь глупая, на касания и на возможную ложь купится сейчас. Одна только мысль, что Чонгуку не безразлична, с ума сводит и страх отгоняет ближайшего будущего. Только бы не игрался на её чувствах, только бы не бросил после всего, сказав, что не нужна. Ей хотелось его целовать, как и тогда за столом, но страх разбившегося сердца все чувства заглушал. А сейчас бежать некуда, не спрятаться, не скрыться. Обнажена перед мужчиной, которого в сердце неосознанно пустила, и поцелуи горячие получает по всему телу. Слёзы высыхают постепенно, сердце успокаивается, принимая охотника нетерпеливого. Мужчина укладывает её на свой плащ плотный и раздевается сам, глазами, похотью залитыми, её голую рассматривая. Впервые он так возбуждён, впервые хочет сделать приятное кому-то, не только себе одному. Тело белое, худое, в заботе нуждается, и он готов ласкать его долго и тщательно, пока ведьма сама не попросит. — Я соврал. Я не обижу тебя, Джису, — шёпот его убедительный, располагающий. Девушка смотрит в его глаза, борясь с желанием довериться, и мысленно презирает себя за то, что всё ж поддаётся. Пока губы целуют, пальцы вниз скользят, к самому потайному. Невинное тело мужчина подготовить хочет, лаская. Он чувствует, как ей всё нравится, хоть и видит эту борьбу на лице. Хочет и боится. Слабый стон из уст Джису вызывает улыбку. Царапается, на поцелуи отвечать начинает и ёрзает под ним, желая большего явно. Чонгук пальцы собой заменяет медленно, отвлекая поцелуем глубоким и влажным от неприятных ощущений. Девушка дергается и мычит ему в губы, головой крутя, но мужчина двигаться продолжает мучительно медленно для себя, еле сдерживаясь от привычных ему резких движений. Джису не заслуживает боли. И утешением для него быть не должна. Ей хорошо сейчас, пускай и неприятные ощущения не заглушить ласками и поцелуями. И ему хорошо, с ума чуть ли не сходит, вторгаясь в тело чистое предельно осторожно. Чонгук впервые занимается любовью.