старгейзер'11986

Глубоко под землей, где заканчивается территория КапЧистки и начиналось место, не тронутое цикличными возрождениями окружения, что-то поет. Гул машин, слившись воедино с гудением приборов, взвывает, и, под каждую новую ноту их песни, высокая фигура в центре темного зала проворачивается, исполняя ритуальный танец. В ее руках крепко сжат церемониальный меч. «Сирекода» продолжает петь. Когда фигура с мечом останавливается, свет начинает моргать. Становятся видны написанные краской слова на полу — древнее, чем ангельском. На секунду лампы гаснут окончательно, прежде чем комната остается пустой. Затем гул усиливается, и, подражая женским голосам, воют трубы — лишь для того, чтобы яркая золотая жидкость потекла по ним к «Сирекоде», а надписи на полу постепенно вспыхнули. И, когда последняя буква приобретает цвет, освещая место вместе с тусклыми лампами, мир вокруг вдруг идет рябью — становится монохромным. В центре начинает формироваться фигура, но затем картина мира словно дает сбой — и краски возвращаются, когда как образ в центре вдруг изгибается, будто бы в агонии, и исчезает. «Сирекода» вновь начинает гудеть, а затем сверху, из нее, будто бы пробиваясь сквозь яичную скорлупу, на пол падает человеческая фигура. С первого взгляда кажется, что это самый простой человек, но если рассмотреть ближе, то становится видно, что некоторые части тела у нее заменены на металл и хром — одежды на фигуре нет. Тут и там разбросанные шрамы. И, главное, некрасивый толстый рубец на шее, уже белый, словно ему множество циклов. Лежа в прозрачной белесой жидкости, фигура начинает извиваться, биться в конвульсиях, словно новорожденная. Затем, она делает глубокий мучительный вдох. Первый. И в темноте раздается голос: — Развоплотясь, я оживу едва ли… Откинувшись на спину, фигура начинает сипло втягивать воздух ртом. — В телесной форме, кроме, может быть… Когда конвульсии заканчиваются, фигура замирает, словно вслушиваясь. И откидывает голову назад, туда, откуда и доносится голос. — Подобной той, что в кованом металле Сумел искусный эллин воплотить… Ее глаза щурятся, а сама фигура не с первой попытки переворачивается на живот, после чего зрачок ее сужается. Рукой она тянется туда, в сторону невидимого чтеца, что, словно продолжая игнорировать эти попытки, слишком увлечен стихом. — Сплетя узоры скани и эмали, Дабы владыку сонного будить И с древа золотого петь живущим… Наконец, в темноте раздаются шаги. И медленно, шаг за шагом, из тьмы выступает высокий силуэт, продолжающий сжимать в руках церемониальный меч. Таким оружием не убить, думается фигуре на полу, слишком тупое лезвие, но она все равно в ужасе замирает, всматриваясь в чужие глаза. На столько циклов изменилось многое, но не этот взгляд — холодное презрение, смешанное с жаждой крови. Как бы не старался Вистерия, думается фигуре, дикого зверя нельзя приручить. — О прошлом, настоящем и грядущем. Наконец, силуэт останавливается прямо перед фигурой на полу. Носок его сапога упирается прямо ей в ладонь. Неожиданно мягким глубоким голосом человек, ранее скрывавшийся в тени, бормочет что-то себе под нос, а затем медленно наклоняется вниз и приседает на одно колено. Его лицо становится все ближе и ближе к фигуре, пока, наконец, выпавшие из прически светлые пряди не начинают щекотать лицо. И раздается голос. Повторно. — Здравствуй, Мордред. Давно не виделись, правда? Мордред хочет ответить — у него все внутри сжимается, чтобы рявкнуть в лицо этому ублюдку, что он думает о его глупых фокусах, но отчего-то тело не слушается. Другое, оно вызывает ужас — привыкший к своей бестелесной форме, он не способен нормально встать, говорить и даже дышать, отчего каждый новый вдох приходится контролировать. Ощущений слишком много. Шершавый пол. Ползущий по спине холодок — после воды в подвале по коже начинают бежать мурашки. Сама вода, скользящая по бедрам вниз. Саднящее горло от оставшейся в глотке жидкости. И куча других сигналов, сотня их, отчего и не без того едва держащееся сознание ускользает еще охотней. Но он продолжает держать глава раскрытыми, нарочно — лишь бы не глупо отрубиться прямо перед лицом этого ублюдка. Лилиум смотрит на него с нескрываемым мрачным удовольствием. — У тебя сенсорная перегрузка, — как бы невзначай замечает он, растягивая слова так, будто наслаждаясь каждым из них. Смакуя их на вкус. — Странно, что, побывав в теле моего племянника, ты тут же отринул воспоминания о тактильных ощущениях. Но вот они вновь, смотри. — Да пош-ш-шел ты, уебок… Мордреду хочется сказать что-то еще, но он не может. Его трясет. Он не знает, колотит ли его от злобы, холода или от всего вместе. Беспомощность ощущается настолько ужасной, что он хочет взвыть от бессилия, но понимает — это будет еще глупее. Ведь его заперли, схватили, поймали в это бренное тело, словно ловят бабочек. И он, могущественный демон второго эшелона, не может выйти из него, потому что невидимая сила держит его крепче, чем клещи. Он с трудом поднимает руку, чтобы попытаться схватить Лилиума за лодыжку, но тот аккуратно убирает ногу и продолжает этот нелепый бессмысленный диалог — словно искренне довольствуясь тем, что сейчас именно он находится в положении власти. Мордред знает, почему. Это случилось множество циклов назад, но его память никогда не подводит — и потому он помнит все произошедшее, словно не проходит и Включения. Лилиум тоже. Лилиум — опасный злопамятный ублюдок. — Разве это не превосходно — демон, запертый в человеческом теле? — сверху раздается смешок, и затем чужая рука крепко хватает Мордреда за волосы и заставляет поднять взгляд. Они смотрят друг другу в глаза, и у Мордреда где-то глубоко в мыслях зарождаются искренние сомнения, кто из них на самом деле демон. — Сплошная потеха. — Чш-ш-ш-што ты хочеш-ш-шь? Слова удается произнести с огромным трудом. Нужно думать о стольких вещах одновременно: как дышать, как моргать, как ворочать языком. Горло продолжает болеть, и Мордред несколько раз спешно сглатывает, пытаясь привести себя в порядок. Но он знает, насколько это бесполезно. Тяжело побороть инстинкты тела, к ним лучше прислушаться. В конце концов мясной мешок гораздо лучше знает, что ему нужно, нежели сам Мордред. Он не чувствует никакого влияния со стороны в теле — словно оно пустышка, труп, и это настораживает его очень сильно. Не мог же Лилиум… или мог? Это тело… Неужели оно не дает ему выйти, потому что… Кажется, с жидкостью из той капсулы по его лицу начинает течь холодный пот. Он не знает, замечает ли это Лилиум. Да и какая разница, если тот все равно обыграл его и запер в этой мясной коробке. Теперь Мордред напоминает кошку Шредингера — ни жив, ни мертв. Лилиум смотрит на него несколько секунд, не моргая, после чего со вздохом разжимает руку — и Мордред больно ударяется подбородком о холодный бетонный пол. Он сжимается в комок, чувствуя резкую волну боли, пока сам Лилиум поднимается на ноги и обводит взглядом окружение. — Что я хочу? — спрашивает он словно самого себя. — Странный вопрос. Он начинает кружить по комнате, и Мордред наблюдает за ним с пола, не зная, как и реагировать. За все эти циклы Лилиум изменился, конечно же — он постарел, и хоть омолаживается, морщинки на глазах и в уголках рта все равно заметны. Тогда, в воспоминаниях Йоты, Мордреду кажется, будто бы Лилиум стал мягче, добрее, но сейчас он понимает, что это лишь иллюзия, такой же обман, как и обычно. Та минута слабости множество циклов назад привела Лилиума к тому, что он вновь стал жестче, и теперь он не убирал этот костяк у себя из души, лишь скрыл за цветными тряпками и глупым поведением. Но Лилиум — все еще Лилиум. Тот же, за которым с давних циклов тянется кровавый шлейф. — Что я хочу… — Хватит тянуть резину! — находятся наконец силы у Мордреда, и он рявкает это в лицо: — Ты просто ничтожный глупый человек, который продолжает жить в своем сраном прошлом! — Почему же? — Лилиум резко опускает на него взгляд. — У меня есть новая семья, я восстановил «Каннон» после того, что ты устроил. По-моему, в настоящем все прекрасно… Я бы даже забыл и простил тебя, тупой ты кусок дерьма, но вот в чем загвоздка, — его каблук опускается рядом с кистью Мордреда, а носком он наступает прямо на ладонь. Тот снизу рычит, неспособный убрать руку, сил не хватает. — Понимаешь ли, я очень не люблю, когда люди ломают то, что мне дорого. Один раз я уже крупно ошибся, когда… ну, это не важно. Но ты повторил свою глупую ошибку, решив явиться на зов моего глупого племянника. И не просто поводил его за нос, насмехнувшись. Ты искалечил его, заставил выйти на предел своих возможностей. Откуда мы знаем, что своими глупыми действиями ты не пересек «рубеж ста»? Со вздохом Лилиум ведет пальцем по лицу, по скуле, опускается ниже. Сейчас он без своего дикого макияжа, такой же, как и много циклов назад, когда они встретились впервые. Это навевает воспоминания, определенно. Только вот Мордред, тот, что привык вертеть чужими жизнями и распоряжаться другими, словно марионетками, осознает — где-то глубоко внутри него копится странное пугающее чувство. Ему страшно. Лилиум пугает его до усрачки. Потому что он нашел это конкретное тело. Потому что он запер Мордреда в нем. Потому что… Лилиум слегка сужает глаза. — Есть что сказать в свою защиту? — Пошел ты! Дерьма поешь! — Ты словно дикое необузданное животное, натворившее дел и не способное признать своей ошибки, — скалится в ответ он, но затем его лицо искажает ухмылка. — Ну ничего. Я научу тебя, что делать положено, а что — нет. Не волнуйся. Ты поймешь, что та секунда, когда ты перешел мне и моей семье дорогу, стала для тебя последним рубежом. — И что, ты убьешь меня? Влажно сглатывая, Мордред заливается хриплым смехом, но пинок под ребра заставляет его закашляться и вновь свернуться клубком. Рука Лилиума на рукоятке церемониального меча сжимается крепче, и в полумраке не видно его лица — лишь глаза, яркие, горящие ненавистью. Это глупо. Мордред знает. Но он не планирует задерживаться в этом теле надолго. Если Лилиум его убьет, то это автоматически выкинет его прочь. В Изнанку. Должно. — Я могу убить тебя, — соглашается Лилиум. Идиот даже не понимает, в чем его ошибка. Когда Мордред вновь смеется, губы Лилиума тоже дрожат в улыбке. Он склоняет голову набок и мягко, отеческим нежным голосом, добавляет: — Я не идиот. Я знаю, что ты думаешь — об Изнанке. Разумеется, я постарался устранить этот недостаток. Ведь это тело… — он обводит рукой Модреда, — рождено из того, что осталось от убитой тобою жертвы. Память магии, оставшейся в плоти, куда сильнее, чем ты думаешь. Поэтому сейчас ты тут. Не способен вырваться. — Ты врешь, — облизывает внезапно высохшие губы Мордред. Это глупо. Этого не может быть. Это всего лишь вранье, чтобы… — Ты хочешь проверить? — Лилиум криво ухмыляется, и, затем, складывает руки у груди, поднимая взгляд к небесам. — Посмотрите на эту наивную маленькую крысу, которая думала, что сможет проворачивать тут свои грязные схемы, используя магию моего племянника. Застрявшая в капкане, она не способна сбежать прочь. Дернется чуть больше — и голова окончательно оторвется, — сжав кулаки, он опускает все тот же полный сострадания взгляд на Мордреда. — Тут нет спасения. Не только ты способен играть грязно и использовать других в своих планах. — Хочешь использовать меня?! — скалится Мордред. Он вздрагивает, когда Лилиум наклоняется к нему вновь. Его палец мягко ведет по позвоночнику вниз, пробирая до костей. Все это — фикция. Это тело должно быть мертво уже множество циклов, но отчего-то его не забрали Падальщики. — Тот, кому принадлежало это тело… — начинает издалека Лилиум, — так хотел жить. Он был таким хорошим ребенком. Он, все мои дети… Сатурн. Но всех их не стало, потому что пришел ты. И забрал их у меня. Он наклоняется еще ниже. Их взгляды вновь пересекаются. Больше всего, вдруг думается Мордреду, он ненавидит один тип людей — которые вбили себе в голову какую-то глупую наивную мысль и продолжают ее воплощать. И он такой же. Лилиум. Лилиум… Лилиум… Ацена… — Когда Йота из далекого времени принес мне его… моего Йоту… я увидел его изломанное тело, и вспомнил то ужасающее Включение, — бормочет он, пока глаза его бегают из стороны в сторону. — Когда передо мной было лишь пламя и кровь. Но Йота сильный мальчик. Он выжил. И будет жить долго, раз сумел вернуться из настолько далекого времени. — Это бессмысленно, — шипит в ответ Мордред. — Он мертв. Тот, на кого ты молишься. Ты гоняешься за тенью ушедшего. — Сатурн точно все еще жив, я знаю, — шепчет Лилиум, и губы его искажаются в улыбке. В глазах лишь лихорадочный блеск. — В этот раз у меня точно получится. И ты мне в этом поможешь. Вот и все. Мордред моргает в ответ. Вот и все.