Лебединое озеро

      В дворце Шарлоттенбург была обычная воскресная возня, предвещающая, что завтра будет как обычно много посетителей. Зато в северо-восточной части большого паркового комплекса довольно тихо, разве что птицы изредка дают о себе знать. Бельведер также начинает просыпаться. Трехэтажное белое здание охотно ловит яркие лучи солнца, которое так редко навещает сейчас Берлин. На первых двух этажах расположен музей с самой большой коллекцией фарфора Королевской фарфоровой мануфактуры. Все это добро не требует уж такой тщательной и ежедневной чистки, но зато полы и канделябры были изрядно испачканы, на что и обратил внимание персонал. На третьем этаже было четыре комнаты. Две просто поддерживались в постоянном порядке и были, как своеобразный экспонат, а оставшиеся не требовали к себе особого внимания, потому, что делались только как комнаты для отдыха. В одной из них жил один из самых успешных танцоров дворца — Кристоф Шнайдер. На данный момент ему тридцать девять лет и он танцует вместе с королевским балетом.       — Кристоф, прости, мы тебя разбудили? — сказала одна из уборщиц, когда заметила, что танцор спускается с сумкой, — ты же сам понимаешь, что это наша работа.       — Да, понимаю. Только вот моя работа должна была начаться, через три часа двадцать минут. Я мог еще поспать, с учетом того, что репетиция закончилась только в два часа ночи.       — Может тебе стоит купить квартиру неподалеку? Думаю, у тебя есть на это сбережения.       — Я не могу уйти отсюда. Этот театр мой дом. Все кто в этом театре — моя семья. Так что о таком варианте не может быть и речи, — мужчина оглядывает фарфоровую чашу в руках Элен, — чаша, что у тебя в руках была произведена на заводе Королевской мануфактуры, а после доставлена сюда. Вон та ваза была привезена из северной части Германии, а тот сервиз из восточной. В итоге они все здесь, стоят рядом и не смеют покидать помещения. Они стали семьей, будучи из разных частей страны. И если кто-то заберет и поставит эту чашу на полку с безвкусной и дешевой посудой? А если кто-то разобьет ее? Иногда лучше оставаться на месте, а не красить чужую затхлую и одинокую квартиру. Ну, или жизнь.       — Вечно ты начинаешь этот разговор, но я не буду ничего отвечать, ведь прекрасно понимаю, что ты меня не будешь слушать, — их диалог прервал резкий звонкий звук.       — Видимо твоя подопечная разбила что-то, — Шнайдер немного улыбнулся и направился к выходу, — надеюсь что-то восьмого поколения, не меньше.       В парке было не так много людей, и это не могло не радовать. Осень вступила в свои законные права, и теперь листья на деревьях были желтыми, а иногда даже красными. В небольшом пруду неподалеку плавали красивые белые лебеди. Их завезли совсем недавно, буквально вчера, но они уже успели поразить всех. Мужчина подошел ближе и достал из сумки небольшой пакетик с хлебными крошками, которые купил, как только узнал о новых соседях. Самое прекрасное, что пруд был не так далеко от Бельведера, а когда листья с деревьев опадут окончательно, то на этих прекрасных созданий можно будет смотреть через окно.       Птиц было не так много. Всего пять. Среди них был большой самец, за которым плавало две самки, маленький лебеденок, видимо выводок. А пятой птицы не было видно. Шнайдер подумал, что та скорее боится и не желает выходить, но позже заметил ее недалеко от себя. Это был черный лебедь. У Кристофа на секунду остановилось сердце, но потом он увидел, как птица подплывает к нему, будто бы и не боясь. Но что-то в ней было не так, как будто чего-то не хватало. Крылья. Они были обрезаны, поэтому привычного паруса из перьев сзади не было. Мужчине стало жалко его.       — Его зовут Маледикт, — вдруг сказал местный дворник, — когда их только привезли, я спросил у заводчика, почему у черного лебедя такие странные крылья. Я не слишком грамотен, и мне показалось, что это слишком глупый вопрос, но он ответил: просто этот лебедь обречен с самого рождения. Давно этому красавцу лиса попортила крылья. Он еще маленьким был. Его нашли, выходили, и теперь он отказывается от свободы и кочует с этой небольшой стаей. Когда наступают холода, заводчики забирают его, но у нас есть прекрасная оранжерея, где он сможет жить, не покидая, парка.       — Маледикт значит, — Шнайдер протягивает руку и чувствует, как лебедь слегка трется о его ладонь, — покладистый, ничего не скажешь.       Дворник лишь пожимает плечами и идет дальше. Наверное, он куда-то опаздывает. А может Кристоф тоже куда-то опаздывает, ведь он не может сказать, сколько уже здесь сидит. Он смотрит на наручные часы и видит, что прошел всего лишь час. Несмотря на вагон времени все же надо выдвигаться.       Главный зал пестрил своей роскошью. Эпоха Барокко сильно отразилась на архитектуре здания, поэтому внутри было невыносимо красиво. Кремовые тона, золотые оправы и бра, мелкие детали, высеченные руками мастеров. Это все вдохновляло, заставляло гордиться, что ты служишь театру. Сколько Шнайдер не блуждал по длинным коридорам, да так и не смог вдоволь насладиться каждой мелочью, и вот сейчас, он идет и видит огромную фреску, на которой до мельчайших подробностей изображен древний сюжет. Крыло с театром было не близко, но дойти до него не составляло особого труда, особенно когда ты живешь в этом театре порядка десяти лет, а может даже и больше.       Кристоф зашел за кулисы и встретился со старым другом. Ларс приветствовал его крепкими объятиями и теплым взглядом. Оливер Ридель — один из популярных учителей и автор многих постановок в театре. Они знали друг друга на протяжении долгих годов и вместе шли по головам, достигая своих целей. На сцене танцевала группа невысоких молодых девушек, которые лишь недавно выпустились из лицея.       — Ну как новенькие? Вижу много недочетов, но все это поправимо, — Шнайдер присел на режиссерский стул и протер глаза, — совсем юные.       — Да, слишком юные. Их нужно ломать, хотя я надеялся, что к этому не придется прибегать, — послышался глухой звук, и Оливер увидел, как одна девчонка упала, — Мария! Сколько раз тебе говорить не пытаться прыгнуть выше головы. Девочки, помогите ей. Перерыв пять минут.       — Бедняга Ридель, скорее ты сломаешься под этими юными дамами, нежели, поломаешь их сам.       — Не начинай. Мне и так хватает нервотрепки. Рихард нагрузил меня слишком сильно в этот раз, — они сидели и пили кофе из старого клетчатого термоса, — мало того, что мне ставить два спектакля, так еще и тремя группами руководить. Одна, из которых, просто недавно вылупившиеся птенцы, которых надо с ложечки кормить. Я не представляю, как с этим всем справляться, тем более что я и так сплю по два часа в день.       — Если нужна будет помощь, зови. Я не против помочь, — Кристоф обернулся и посмотрел наверх, — у нас новый осветитель?       — Да, не успел увидеться с ним перед репетицией, так что теперь сильно мучаюсь со светом. Я хотел на перерыве сходить, но на кого я оставлю подопечных. Они же шеи себе без меня свернут, — мужчины посмотрели на сцену, где сидела группа подростков и мило беседовала, — ты мне поможешь, если отнесешь тетрадь со сценарием и пояснишь когда что включать.       — Без проблем. Увидимся на репетиции.       Наверху, в небольшой комнате сидел юноша. Вокруг стояли стопки книг, а лампа горела еле-еле, даря помещению тусклый и приглушенный свет. На полу лежал старый потертый красный коврик, который хранил в себе воспоминания, и персоналу было жалко его выкидывать. Пульт с переключателями был отчасти чист, хотя под кнопками, да и вокруг них лежал слой пыли. Пахло затхлостью, но мало кто обращал на это внимание. Перед тем как войти, Шнайдер постучал, но ответа не последовало. Еще парочка стуков, но его также продолжали игнорировать. Немного нахмурившись, он открыл дверь и заметил светлую макушку. Аккуратно подойдя, мужчина почти невесомо положил свою ладонь на чужое плечо, отчего малец вздрогнул и вынул наушники.       — Простите, я немного задумался, — он развернулся и встал, — что-то не так со светом?       — Да, мой коллега Оливер Ридель попросил передать тебе это, — Кристоф протянул сценарий, — тут есть все. Каждая смена освещения помечена, так что тебе лучше все это выучить. Если зрителям понравится постановка, то для тебя это, — он указал на книжечку, — станет мантрой.       — Хорошо, я вас понял. Что-нибудь еще?       — Не хочешь узнать, как меня зовут? Или думаешь, что мы еще не встретимся?       — Вас зовут Кристоф Шнайдер, так что мне это без особой надобности. Вас знает каждый, кто хотя бы один раз проезжал по главным улицам Берлина, — юноша слегка кивнул и сел за пульт, открыв попутно книгу.       — Тогда как зовут тебя?       — Пауль Ландерс. Хотя, не думаю, что вам это пригодится в ближайшее время. Вы всего лишь танцор, так что сюда захаживать будете не часто.       — А ты дерзкий. Сколько тебе лет, Пауль?       — Двадцать пять.       На этой фразе Шнайдер решил уйти, тем более у Оливера не ладилось с группой, как он мог это заметить через панорамное окно. Закрывая за собой дверь, он заметил, что Ландерс даже носом не повел. Он просто продолжил изучать сценарий. Танцора это возмутило. Все же он не кто-то, не уборщица и не электрик. Спускаясь по лестнице, Кристоф все же убедил себя отпустить мысли об этом паршивце. Его ждет работа, а отвлекаться не особо хочется.       На сцене иногда веет сквозняком потому, что здание старое, а половицы изношены. Ступать на холодный пол босиком было самым неприятным наказанием для танцора, который провинился, поэтому Шнайдер всегда тянул носок, держал ровную осанку и тренировался дни напролет, только чтобы не становиться на холодный пол. Он должен был быть идеален во всем, чтобы никогда не почувствовать ни холода, ни голода. Когда он выступил в первый раз, то его захлестнули такие эмоции, что, только зайдя в гримерку, он сразу расплакался. Слезы текли рекой, смазывая грим. Тогда он понял, что создан для сцены. Часы, убитые на бесконечные тренировки, выжгли в нем все. Девушки бросали его, как только понимали, что он держит их при себе исключительно только ради секса. Потом он прекратил отношения вовсе, забавляясь изредка с самыми дорогими проститутками. Все видели в нем чистого белоснежного лебедя, эталон мужского балета, но не все знали, что этот лебедь прикован к своему пруду и не имеет возможности взлететь.

***

      Два раза в месяц в оранжерее выступал оркестр, а после для богемы играли на разных инструментах поклонники театра, известные писатели, да даже гости сами не прочь были всем показать, как могут обращаться с инструментом. Зачастую можно было слышать не только классические произведения, но и импровизации музыкантов, ненавязчивые мелодии для фона и совсем провокационные вещи, которые оставались сугубо между участниками шоу. В конце помещения стояла сцена, окутанная со всех сторон белыми и красными цветами. Глава театра часто говорил, что эти цветы кровь с молоком. Они также прекрасны, но не всегда приятны для общества, когда оно понимает, какими способами это все достигалось. Перед сценой была небольшая площадка для танца, но чаще там просто все стояли и разговаривали, когда оркестр играл просто, чтоб забить тишину. Несмотря на прозрачность стен, улицу было видно не так сильно из-за густой растительности внутри.       — Рихард, старый друг, давно мы не виделись с тобой вот так, — Шнайдер обнимает его, целуя в щеку, — рутина театра тебя совсем от нас забрала. Мы скоро начнем все ревновать.       — Да ладно, не так уж и много я просиживаю в своем кабинете. Сейчас такое время, что нельзя ничего упускать, — Круспе оглянулся и увидел знакомые лица позади спины друга, — вот и остальная свора прибыла.       Как только все стали между собой здороваться, прозвучала скрипка. Представление неожиданно началось. Сцена была заполнена, как и зрительский зал. Вокруг расплывалась музыка, проникая внутрь и делая разум чище. Кристоф поправил бабочку на костюме и внимательно следил за игрой скрипача, пока весь остальной оркестр играл на заднем фоне. Некоторые сидели и переговаривались откровенно громко, что немного выводило из себя, но краем уха можно было кое-что услышать. Многие говорили про особого гостя, который будет их радовать, но никто не знает чем. Сплетни Шнайдера интересовали меньше, чем информация о том, какое шампанское сегодня подают. Он аккуратно встал и прошел к столу с большим количеством искрящихся бокалов. Но тут мимо него кто-то прошел, кто-то знакомый. Танцор узнал в незнакомце световика, который на днях хамовато с ним разговаривал. Он хотел было окликнуть его, но юноша быстро скрылся.       — Сегодня выступали как-то вяло, — Тилль подошел все к тому же столу с шампанским, попутно здороваясь с Кристофом, — мне не очень хотелось слушать, если честно.       — Есть такой грех. Раньше выступали гораздо качественнее, нежели сейчас, — Кристиан поправил пенсне и воротник, — а ты что думаешь, Рихард?       — Выступали, как выступали, просто композиции неудачные были подобраны. Такое бывает, но это не должно испортить нам настроение, ведь сегодня будет выступать кое-кто еще, — Круспе улыбнулся проходящим мимо гостям и отпил немного шампанского, — вы его не знаете, но я вас после выступления познакомлю.       — Не люблю новеньких в нашей компании, — Ридель посмотрел на коллегу, ища поддержки, — надеюсь, это все будет быстро.       Свет резко стал тусклым. Бра, что весели по всему периметру помещения приглушились, даря немного романтической атмосферы, что, безусловно, понравилось гостям. Сцена осталась подсвеченной, но теплым светом, чтобы не сильно выбиваться из композиции. Цветы вокруг сцены тоже приятно светились благодаря диодным лампам, установленным рядом. Все резко затихло и зрителям предстал невысокий юноша в бархатном пиджаке и со скрипкой. Шнайдер тут же узнал в нем Пауля. Он посмотрел на Рихарда, но тот с паренька и глаза не отводил. Заднее освещение потухло, и сцена показалась ослепляющей. Ландерс поклонился публике, и взяв скрипку удобнее, начал играть. Он быстро двигал смычком и резво управлялся со струнами, а все вокруг узнали в его игре времена года Вивальди. А точнее лето. Пауль играл очень эмоционально и чисто, то плавно раскачиваясь, то резко дергаясь. В один момент все заметили, что с краев сцены летят лепестки — белые и красные. Продолжая играть, он начал расхаживать по сцене и кружиться между этих лепестков, будто и сам один из них. Несколько штук застряло у него в волосах, но на это никто не обращал внимания. Как только композиция закончилась, юноша встал и развел руки. Сначала было тихо, но потом помещение наполнилось аплодисментами. Всем это невероятно понравилось. Хайко спустился и прошел к Рихарду.       — Знакомьтесь, это Пауль Ландерс, — Круспе показал на паренька и все начали жать ему руки, — Пауль, это мои друзья, с которыми я прошел довольно многое. Кристиан Лоренц и Тилль Линдеманн писатели, но только один пишет прозу, а другой лирику.       — Знаю, — отозвался Ландерс, — читал некоторые произведения.       — Ну, с Оливером и Кристофом, я полагаю, ты знаком.       — Да, с ними я знаком. Но в любом случае приятно вас всех узнать, — юноша преклонился перед всеми, поправляя пиджак, который был ему слегка большеват.       Тут заиграл оркестр, и все в миг поняли, что надо идти танцевать. Вальс цветов был визитной карточкой любого вечера, ведь никакая филармония не могла сравниться с тем, как исполняют композицию тут. Тилль подошел к одной из известных художниц-импрессионистов и галантно пригласил ее на танец. Флаке прошел к своей знакомой и вот они уже кружились вместе с остальными. Рихард пригласил Ландерса, что немало удивило Оливера и Кристофа. Они переглянулись и стали наблюдать. Парочка плавно перемещалась среди других людей, Пауль широко улыбался. Шнайдер кинул последний взгляд и удалился.