Царство безмолвия

Если у Неро спросят, что он чувствует, — ответ его будет подобен горькой исповеди, с придыханием нашептанной в пыльный занавес, разделяющий исповедальню. В ней сгущается и топит в гробовом молчании пустота. Тишина, к которой Неро постепенно привыкает, сменяется фонящим, точно из колонок, голосом. Когда тяжёлая рука легко ложится на его спину, поглаживая мучительно нежно, Неро чувствует в каждом касании ядовитое понимание. Оно разъедает кожу, испаряет в кипении кровь и крошит кости в пыль. И пока Неро умирает от каждого губительного прикосновения, жизнь постепенно подталкивает его к концу, на котором он балансирует достаточно долго, пока не срывается. И так уж выходит, что его ловят, но осознает он это гораздо позже. Неро просыпается под шелест дождя и раскаты грома, доносящие где-то вдали. Голову кружит ещё не отпустивший сон, в глазах двоится что-то серое, перепачканное. Лишь спустя секунды, к нему приходит понимание, что это потолок. Он абсолютно пустой и грязный. Неро чувствует в этом колючую иронию. Ещё он чувствует под лопатками мягкость, а под ладонями холодную ткань. Сжимает её в пальцах, трёт и понимает, что это простыни. Он резко поднимается, бегло оглядываясь по сторонам. Помещение, в котором он оказывается напоминает заброшенную комнату, едва пострадавшую от наводнения демонов. Хлипкое, не зашторенное окно подрагивает от грома; сквозь мокрое стекло виднеется кромешная ночь, и сетчатые молнии, поочередно сверкающие в небе, разрезают его на неровные пластины. Неро встаёт с кровати, и её жалобный скрип, звучащий в унисон с грязным полом, больно бьёт по барабанным перепонкам. Последние события выбили его из колеи, подорвав здоровье, и теперь ему приходится бороться не только с последствиями своего отца, но и с самим собой. Неро ненавидит это: боль, которую он не заслуживает, но которую почему-то чувствует с каждым днём всё больше и больше. В висках больно колет, пульс оглушительным набатом стучит в ушах. Неро медленно опускается обратно на кровать, обхватывая ладонями голову и зажмуриваясь. Он не слышит очередной вымораживающий скрип двери, но резко распахивает глаза, когда чувствует, как прогибается кровать под тяжестью чужого тела. Данте приходит внезапно. Неро кажется, что у них — у сыновей Спарды — внезапность является семейной особенностью, к сожалению не передавшейся Неро. Когда Неро приходит куда-то, об этом знают и слышат все. Данте молчит. Лишь с неподдельным интересом и нагловатой ухмылкой рассматривает мальчишку. Исходящая от Данте аура в этот момент настолько успокаивающая, что Неро моментально теряется, не зная, как реагировать. А потом он сдаётся и спрашивает: — Чё припёрся? Нет, он не интересуется, где они и что здесь делают, как сюда попали и сколько им осталось до той чёртовой деревни, в которой, наверное, уже не осталось ни единой души. Неро спрашивает, зачем Данте здесь. Тщетной и глупой попыткой даёт понять, что тот здесь не нужен. Только в глазах предательски горит весь список предыдущих вопросов. Данте сразу же это читает и искренне хохочет. — Заткнись, — фыркает Неро, сжимая челюсти. — Заткнись, Данте, прекрати ржать, — смех резонирует от блеклых стен и, кажется, оглушает. Чужой хохот в голове звучит громкой дрелью. — Хватит… хватит! — Неро, — трясёт его Данте, вскидывая и заставляя посмотреть на себя. — Я не смеюсь. Дождь льёт как из ведра, барабанит по крышам домов, стучится в окно крупными каплями. Сверкает молния в небе; и город содрогается от пронзительного раската грома. Кажется: тот мир — тот, что за окнами — отрезан от того, в котором находится комната. Будто бы в другом измерении, время в комнате идёт медленнее, а потом резко разгоняется и течёт сквозь пальцы. Неро часто думает, что он балансирует между реальностью и внутренним миром, терпя невыносимую боль от того, что не может нигде ощутить себя дома. — Где мы? — наконец, спрашивает он, потупив взгляд. — В отеле, — Данте ослабляет крепкую хватку и ведёт взглядом. — Точнее, в заброшенном отеле. До деревни осталось пара километров, но я не собираюсь рубить оставшихся демонов в грозу, — пожимает плечами он. — А тебе нужен отдых. — С каких пор ты стал привередливым в работе? — Всегда им был. — Там люди гибнут, — осторожно шепчет Неро. Почему выходит осторожно, он не знает: то ли от опасения демонической реакции Данте, ни раз убивающей в Неро всю надежду на близость, то ли от того, что собственные выводы пугают его. — Некого спасать, — отвечает Данте. — Все, кто мог — бежали, пока была возможность. Оставшиеся — погибли. — Значит… — Неро закусывает губу. — Мы опоздали. — Демоны быстро вырезают маленькие заселения. Тут нужно быть очень быстрым, чтобы успеть. — Ты бы успел, — посмеивается Неро, скривив губы в горькой улыбке. — Это я тебя задержал, — ловит секундную паузу, а затем на одном выдохе выдаёт: — Когда ты назвал меня мёртвым грузом, я возненавидел тебя… Подумал, как ты мог такое сказать, — Неро трёт большим пальцем нос, шмыгая им. Слова находят сами себя, поэтому он не сдерживается, говоря как на духу: — Как ты мог так меня ранить, когда я восхищался тобой. А сейчас я думаю… — он осекается на полуслове, ловит воздух, а затем продолжает, до боли нахмурив брови: — Может, я и правда мёртвый груз. Может… — Нет, — отрезает Данте, не дав закончить. Неро ухмыляется, качая головой и складывая подрагивающие руки в замок. — Послушай… — начинает тот. — Поздновато я это говорю, но, — Данте смотрит прямо в глаза: так, чтобы вес его слов ощущался сполна, — не позволяй никому говорить, какой ты. Никому. Ни мне, ни Вергу, ни друзьям в Фортуне, ни детям твоим, выклянчившим у меня четыре доллара, кстати. — Это не мои дети! — возмущается Неро, но тут же замолкает под прожигающим взглядом. — Никому, пацан, в общем, — заканчивает Данте. — Я не позволяю, — отвечает Неро, прикусывая внутреннюю сторону щёки, раздумывая, как правильнее будет сказать. — Просто ты… просто… — Просто я дорог тебе, да? — улыбается, наклоняя голову набок. Неро хочет возмутиться, но воздух застревает в его горле и кажется, лёгкие перестают сокращаться, а сердце, спрятанное за крошащимися рёбрами, прожигается, как бумага сигаретой, медленно оседая в груди чёрным пеплом. Это не тревога. Это что-то такое же сильное, близкое к ней, но от этого чувства не хочется умереть. Почти не хочется. — Я тебе нравлюсь? — вдруг спрашивает Данте, облокачиваясь на локоть. Неро силится покачать головой, выпалить громкое, возмутительное «нет», фыркнуть, рассмеяться, закатить глаза… Неро силится сделать хоть что-то, но не молчать, не прожигать взглядом, предательски кричащим правду… Неро силится… — Любишь меня? … не чувствовать, будто весь мир сужается до катастрофических размеров этой злосчастной комнаты, в которой становится слышен чужой пульс, бьющейся под горячей кожей на шее. Неро кажется, что он слышит, как течёт чужая кипучая кровь по выпирающим крупным венам на руках. Данте смотрит так, будто знает ответ, но хочет услышать его лишь для собственного удовлетворения, а у Неро из-за этого реальность исчезает. — Можешь не отвечать, — облегчает задачу тот и без того молчащему Неро. — Я знаю это и так. — Что? — Всегда знал, — пожимает плечами Данте. — Ещё когда ты проедал мне спину своими большими глазами. Сколько тебе тогда было? Пятнадцать? — Семнадцать! — почти обижено. — Ну да. Хотя я думал, что мне показалось, но ты убедил меня в обратном. — Убедил в обра… Что?! — Неро задыхается от возмущения. Глоток воздуха застревает у него в глотке, и он не в силах его проглотить. — Ты правда думаешь, что я слепой? Что не вижу, как ты пытаешься быть ко мне ближе, как пытаешься привыкнуть к моим прикосновениям, но не можешь, потому что что-то всё время останавливает тебя, — хмыкает Данте, колко выделяя нужное слово. — И это что-то всегда с тобой, мешает жить тебе нормальной жизнью и делать то, что хочешь. Давит на рану слишком сильно, поддевает корку, позволяя крови вытечь вместе с грязью. — Это не «что-то» мне мешает, Данте, — Неро крупно потряхивает. — Это ты мне мешаешь. Это ты не подпускал меня к себе, — выплёвывает он, резко вскочив с кровати. — Это ты бросил меня, оставив в Фортуне, как ненужного щенка. Это ты не сказал мне, кто мой отец, кто моя семья, кто, мать твою, ты, в конце концов, — Неро задыхается и давится собственной пылкостью. Раздухарившись, он продолжает: — Это ты всё время говорил мне держаться в стороне, а потом съёбался на полгода в Ад с… с… Вергилием, — Неро хочет сказать «отец», но больно осекается, словно ошпарившись. — Ты всегда отталкивал меня. Не говори мне, что это не так. Не говори мне, что ты заботился обо мне. Ты ни хрена не заботился. Ты лишь делал, что хотел: думал о себе, думал о нём, но не обо мне. Ты видел его во мне! — Вот как… — резюмирует Данте. — Ты ревнуешь? — спокойно спрашивает он, поражая мальчишку невыносимым спокойствием. Невозможно считать эмоции; только глаза поблёскивают в приглушенном свете лампы, вкрученной в потолок. — Ревнуешь меня к Вергу? — Нет! — осекается Неро, а затем снова замолкает, обдумывая, сказал ли он правду или же солгал. Он сам не знает: не может разобраться, лишь хмурится и сжимает кулаки от раздражения. — Ты правда так думаешь? — вдруг совершенно серьёзно спрашивает Данте, полностью убрав ухмылку с лица. — Правда думаешь, что я бросил тебя, как только насытился твоим сходством с Вергом? Думаешь, ты мне нужен был, как его замена? — А это не так? Скажи мне правду, Данте — Неро дёргает плечом. — Хоть раз в жизни скажи мне, мать твою, правду. — Хочешь правды? — Данте впервые за этот разговор вскидывает брови и сжимает челюсти. Ожидание ответа режет по оголённым, кипучим нервам. И когда Данте говорит: — Ну, хорошо, — легче не становится. Он резко встаёт с кровати и в миг возвышается над Неро. Блеск мальчишеского взора выдаёт весь его пыл, а влага сигналит о грани, на которой он балансирует. Данте стоит чуть ли не вплотную, и никто из них не делает шаг назад, никто не отрывает взгляд. — Я знал, что Вергилий твой отец, — начинает он. — Тот самый, которого ты боишься называть «отцом», — хмыкает он, наблюдая, как сжимается Неро. — Тот самый, с которым я съебался в Ад, оставив тебя одного. Тот самый, в котором я видел тебя. Ничего не забыл? Ах да, — уголки губ его вздрагивает в горькой улыбке, и внезапный блеск его собственных глаз сменяются ужасно знакомой Неро тоской. — Тот самый, которого я убил несколько лет назад. Точнее, думал, что убил. И жил с этим дальше. Каждый день просыпался, смотрел в зеркало и видел не себя, а его. И ненавидел себя за то, что не смог уберечь. Я не остановил его от падения, я верил, что с ним всё будет в порядке. А его сломали и подчинили. А потом я его сломал, ещё раз. Я. Ни демоны, ни Мундус, ни кто-либо другой. Я, Неро. Я. — Данте болезненной поджимает губы. — Затем он исчез, я не мог смириться с этим очень долго, а потом… — он запинается, отводя взгляд. Неро только сейчас понимает, что смотрит, не моргая и буквально не дыша. — А потом появился ты. И было в тебе что-то похожее на него. А когда Ямато среагировал на тебя, я убедился. Понимаешь? Убедился, увидел Вергилия в тебе. Ты был его плотью и кровью. Сыном. Частью его души. И моей семьи, — Данте отрешённо качает головой. — Скажи мне, Неро, как сын может быть не похож на своего отца? Ты не его копия, но в тебе его характер, — посмеивается он. — Поверь мне. Ты такой же упёртый баран, который вобьёт себе что-то в голову и выбить это практически невозможно. — Ты хотел заменить меня им? — перебивает Неро и чувствует, как секунды ожидания превращаются в безобразный топор, тяжело оттягиваемый палачом. — Нет, — говорит Данте и облегчает боль. — Я хотел, чтобы ты остался в Фортуне и жил своей жизнью. Я не хотел, чтобы ты повторил его судьбу. И мою. Я не сказал, кто твой отец, ты вправе ненавидеть меня за это. Но если бы я мог отмотать время назад, я бы сделал всё то же самое, Неро, — хмыкает Данте. — Потому что нет ничего больнее, чем сказать ребёнку, что ты убил его отца, — он хмурит брови и давит в себе тяжёлый вздох. — А, хотя подожди, есть. Убить твоего отца, будучи его братом. Как тебе история, пацан? На пять с плюсом, скажи? Хэй, пацан, я убил твоего отца, а хочешь ещё прикол? Я — твой дядя, люби и жалуй. Данте замолкает и сжимает губы. Грудь его быстро вздымается и жаркое дыхание опаляет и без того пунцовые щёки Неро. Он тоже молчит, лишь блеск в глазах говорит о понимании, которое тот изо всех сил пытается выразить. Неро силится что-то сказать, но слова застревают в его горле вместе со спёртым дыханием. Они смотря друг на друга и без слов считывают каждую эмоцию. — Ты знал, что… — задушено шепчет Неро, отчаянно стараясь унять предательскую дрожь в горле. — Знал, что… — О твоей любви ко мне? — договаривает Данте, заставляя Неро шумно и судорожно втянуть воздух. — Знал. — Поэтому бросил меня? Бросил в семнадцать, — хмыкает он, горько ухмыляясь. — Бросил на Клипоте. Данте устало прикрывает глаза и тихо шепчет: — Как мне нужно было поступить? — он наклоняется ближе, соприкасаясь своим лбом с его. — Как мне нужно было поступить, чтобы защитить тебя? Я не сберёг твои чувства, но я не мог позволить тебе пойти с нами, — Неро прикрывает глаза в ответ, вслушиваясь в каждое слово. — Ты не представляешь, насколько опасен Ад, насколько непредсказуем. Я уже однажды потерял там брата, я не хочу больше никого терять. И если ради этого мне придётся насильно заставить тебя остаться, запереть в чулане или привязать к столбу, сломать ноги и руки… Сделать тебе больно — я сделаю. Потому что я не хочу терять тебя, Неро. Он не сдерживается в очередном судорожном вздохе, чувствуя, как в груди закручивается горячая магма, текущая по его телу. — У тебя есть возможность жить в своё удовольствие. У нас её отняли, поэтому за нами всегда тянется смерть. Многие люди, которые мне были дороги, погибли, потому что я не смог их уберечь. Если бы ты погиб… — Данте запинается, поджимая губы до белых следов. — Сколько ещё жертв нужно, чтобы доказать, что рядом со мной опасно? — горькая улыбка сквозит гнетущей печалью. — Рядом со мной опасно, малыш. — Нет, — вдруг выплевывает Неро. — Нет, не опасно. Ты просто боишься, — тараторит он, нервно посмеиваясь. — Признайся, что ты боишься впустить кого-то в свою жизнь и позволить в ней остаться. Признайся, Данте, и тебе станет легче. И мне тоже. — Неро вдруг понимает, что если не скажет самого главного, то не простит себе никогда в жизни упущенную возможность в коем-то веке быть смелым перед Данте и сказать ему всё, что он думает. — Потому что я тоже боюсь. Боюсь быть отвергнутым отцом, боюсь остаться один, боюсь быть преданным тобой. Боюсь, что ты уйдешь и не вернёшься никогда, умрёшь хрен знает где, а я так и буду думать, что ты ушёл и живёшь где-то шикарно, не думая, не вспоминая обо мне. — Я? Умру? — прыскает Данте, но послушно замолкает под чужим метающим искры взором. — Да, мать твою, умрёшь, — огрызается Неро. — Потому что ты сам сказал: всё может случиться. А я не хочу постоянно думать о том, жив ли ты… Мне так надоело просыпаться по ночам от кошмаров, от того, что ты зовешь меня… Или это не ты, я не знаю, я запутался, Данте. Я так устал от этого всего. Я просто… Я просто хочу… — Прости, — Данте дотрагивается до рук Неро пальцами и осторожно, будто обращаясь с хрупким фарфором, ведёт ими по коже, мягко обхватывая плечи ладонями. — Прости меня, — повторяет он, а затем замолкает. Топит во взгляде, в котором Неро считывает каждую передаваемую им эмоцию. И задыхается от собственных чувств, от того, как сильно хочет прижаться к чужому телу, спрятать лицо и выпустить на волю всё, что накопилось. Он задыхается от того, как пронизывающе смотрит на него Данте и не отводит взгляд; от того, как больно и громко бьётся мальчишеское сердце, пульсируя в горле; от того, как горячо чужое жаркое дыхание ощущается на его влажных щеках. Неро замирает, и вместе с тем кажется замирает время: прекращается дождь за окном, замирает молния, разрезающая тонкими белыми ветвями чёрное небо. Останавливается планета, растворяются в духоте люди, рассыпаются дома, разносясь дорожной пылью по округе. В глазах Неро мир стирается с лица земли и остаётся только Данте. И только он стоит перед ним целый, невредимый, единственный. Скопленная томительная боль выходит из Неро вместе со слезами. И когда последняя капля срывается с его подбородка, он силится сказать, что прощает его, но не может. Поэтому лишь пробирает взглядом, в котором нагромождение чувств цепко держатся в его саднящей душе. Они ищут выход. И с каждой оттянутой, как хлёсткая резина, секундой, с каждым закрученным чувством, с каждым уколом куда-то в сердце, Неро понимает: дороже Данте у него никого нет. Ни сестра, ни новоиспечённый отец не вызывают в нём таких бурлящих чувств, вибрирующих в горле и до боли сжимающих сердце. Неро силится сказать это, слова вертятся на его языке, оседая на нём кислым привкусом. Он раскрывает рот, но Данте перебивает его: — В холле есть нетронутый бар, — смеётся. — Повезло так повезло, — Данте отступает на несколько шагов. Неро сжимает губы. — И что? — Давай… Выпьем, что ли. — Что? — Выпьем, Неро, — повторяет он. — Не бойся, спаивать не буду. Но после такого разговора точно нужно выпить. Неро хмурит брови, скептическим взглядом одаривает внезапно сияющего Данте, а затем понимает, что это — защитная реакция. У Данте она всегда такая, и сам он всегда такой. Резко веселеющий, готовый напиться вдрызг после серьёзного разговора. И все эти выяснения отношений, все эти душевные разговоры с глубоким капанием сказывались на нём поддельно-игривой улыбкой, за которой истерзанные губы дрожали в горьком сожалении. Неро качает головой и кивает: соглашается, а следом идёт за Данте. И всё равно едва поспевает за его широким и быстрым шагом. Неро всегда едва поспевает за ним. В баре оказывается несколько несчастных банок пива, покорёженных сбоку, но неожиданно целых. Данте вскрывает банку одним махом и таким же махом выпивает содержимое, а затем выпивает ещё одну и ещё. Последнюю он отдаёт Неро и заставляет тоже выпить её залпом. Неро не любит алкоголь, не понимает его смысла и не чувствует расслабления. Лишь проглатывает горькую слюну, отставляя наполовину полную банку в сторону. Холл в отеле выглядит целым, и Неро уже понимает, что это здание хоть и пострадало от наводнения демонов, но не так, как остальные дома. Неро переступает с ноги на ногу, и под его весом хрустит пыль, разметавшаяся толстым слоем по всему полу. Неро думает, что будь у них алкоголь покрепче, то, может быть, он и выпил бы с Данте на равных. И тогда их языки развязались бы чуточку получше, чем сейчас. Тогда бы они смогли сказать больше, чем гадостные обвинения. Неро думает, что, может быть, Данте был бы сговорчивее. Может быть, и Неро был бы таким же: раскрепощённым, способным рассказать, что у него на душе: что он уже давно как живёт с невыносимой болью. Она приходит во сне чудовищным кошмаром и ошпаривает тело нещадным морозом. Неро думает об этом достаточно долго, поэтому не сразу слышит доносящуюся неподалёку музыку. А когда слышит, вздрагивает и оглядывается. Данте откапывает скудно работающий музыкальный автомат. Со второго пинка он работает чуточку получше. Данте оборачивается к Неро и улыбается. Он подходит к тому ближе, останавливается в паре метров, чтобы не загнать в угол, потому что прекрасно знает, каково это: быть загнанным. И только когда Неро смотрит на него, практически не моргая, он говорит: — Потанцуем? Неро кажется, что тот шутит, но по серьёзному взгляду, внезапно выражающему теплоту, он понимает: нет, Данте не шутит. — Ты пьян, — фыркает. — Думаешь пара банок хренового пива способны свалить меня? — Данте наклоняет голову. — Пары бутылок виски — и то будет мало, малыш. — Тогда что за идиотское предложение? — Не хочешь? — Данте вскидывает руки, капитулируя. — Как хочешь, — он разворачивается, но резко останавливается, когда Неро хватает его за предплечье. — Хорошо, — шепчет он, опустив голову. В глаза не смотрит. Слишком неловко. Данте манипулирует им. Как он собирался уйти? Куда? Это всё глупые уловки, думает Неро, но отчего-то держит того за руку и не отпускает. Данте берёт его ладонь в свою и ведёт за собой. — Я не умею танцевать, — шепчет Неро, сжимая губы. — Я научу, — отвечает тот, безмятежно глядя в ответ. Музыка в автомате негромкая, едва доходит до слуха, но отчего-то Неро слышит её потрясающе громко. Она будто заполняет собой всё пространство и звучит совсем рядом. Неро отводит взгляд, когда Данте осторожно обхватывает его, оставляя небольшое расстояние, в котором тот чувствует едва уловимое спасение. Но оно резко меркнет, когда Данте уводит Неро в танце. Он осторожно кружит его по грязному полу в такт фонящей музыке. Сначала осторожно, медленно, а потом ускоряясь. Данте ведёт Неро, не оставляя ему шанса, держит его, направляет, как чревовещатель. От быстрого ритма у Неро не остаётся и секунды для передышки. В горле становится слишком сухо, в голове слишком пусто, а на душе становится чуточку легче. Но лишь на секунду, потому что в следующие мгновение Неро опасливо шепчет: — Что ты делаешь? — и сжимает губы, когда Данте, резко остановившись, притягивает его ближе к себе, не оставляя ни расстояния, ни шанса на отступление. — Ты дрожишь каждый раз, когда я к тебе прикасаюсь, — шепчет он в ответ, проводя большим пальцем по мальчишеской ключице, едва ощутимо надавливая на неё. — Доверься мне. — Я… — Неро спотыкается на словах, но Данте читает в его глазах отчаянное желание верить ему. Чистый взгляд Неро всегда предательски выдаёт всю его подноготную. — Закрой глаза, — просит он и наклоняется к Неро, соприкасаясь лбами. — Закрой, малыш. Неро одновременно доверяет и не доверяет Данте. Не верит, потому что боится обжечься о него. И верит, потому что с такой же силой тянется к нему. Так тянется, что колени подкашиваются, как у какого-то сопляка. Неро фыркает про себя, но глаза послушно закрывает. — Почувствуй, как я касаюсь тебя, — шепчет Данте на ухо, а затем осторожно касается пальцами рук Неро, щекотно ведёт ими вверх, осторожно обхватывает предплечья, скользит выше, касается ключиц, трёт их большими пальцами и аккуратно поднимается к шее. — Я не сделаю тебе больно, верь мне, — Неро безмолвно раскрывает губы, жарко выдыхая, когда чувствует чужую ладонь на своём горле. — Верь мне, — повторяет Данте, поглаживая пальцами горячую кожу. — Не открывай глаза. Неро ведёт. От нашёптываемых слов, от простых, но чувственных касаний, от близости и от страха, сковывающего тело. Неро пошатывает из стороны в сторону и кажется, что только Данте держит его сейчас от падения. Неро робеет, когда тот так обращается с ним. Так внимательно… Так несвойственно ему. И всё это для него — слишком. И самого Данте для него становится — слишком. И пока он размышляет об этом, ладонь Данте сжимаются на его горле. Хватка, некогда бывшая слабой, становится по-настоящему цепкой. Кадык предательски дёргается в горле. — Нет, пожалуйста, нет! — Неро крупно дрожит, тревога воет в нём бешеной сиреной, пестрит красным сигналом, ломает дрожащего мальчишку пополам. — Тише, — шепчет Данте и ошпаривает горячим дыханием покрасневшие уши. — Тише. — Пожалуйста… — Неро отчаянно цепляется за чужие руки, впиваясь в них с силой, пока Данте держит его, не давая отстраниться. — Я не сделаю тебе больно… Неро разрывает от сухого рыдания и от того, как сильно он хочет верить Данте. Он раскрывает губы и перестаёт чувствовать себя. Себя испуганного, переломленного, обидчивого и ранимого. Себя нестабильного, вспыльчивого, эмоционального, но безумно нуждающегося, привязанного к мужчине, которого выбрал ещё в семнадцать лет и которому решил посвятить свою жизнь, чтобы когда-нибудь… Когда-нибудь достичь такого же уровня и стать «равным», стать опорой, гордостью и быть может… А, впрочем, неважно. Неважно, думает Неро. А после Данте опускает руки обратно, проводит по плечам и переходит на талию, сжимая рёбра, словно пересчитывая их. И когда одна рука остаётся на талии, а вторая возвращается на шею, вновь едва сжимая её, Неро понимает, что ни черта это не неважно. Так партнёров не держат, Неро знает. Но Данте — вечное исключение, неправильное уравнение, вечный изъян в идеальной системе. Он держит — и контролирует каждый шаг Неро, каждый его вздох. Он залезает под кожу, проникает своим теплом в кровь и отравляет всё тело. Словно в спасательный круг, Неро вцепляется в руку Данте, покоящуюся на шее и чувствует, как дрожат его собственные пальцы. — Думай обо мне, — шепчет тот, проводя сухими губами по лбу, затем вниз по щеке, по подбородку. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Данте никогда раньше не спрашивал Неро, чего он хочет, о чём он думает, о чём сожалеет… Данте ничего у того не спрашивал, а Неро всегда ужасно сильно хотелось сказать всё, что у него было в голове. Всё, что невысказанными острыми словами кололо на языке и там же вязкой слюной проглатывалось. Неро думает, что попросить Данте быть рядом — это всё, что он хочет, но сказать подобное у него не хватает духу. Щёки горят пунцовым блеском — Неро злится на себя за робость перед Данте. Но желание быть рядом оказывается сильнее, как смертельный инстинкт, кричащий, что без него он не продержится и секунды. Поэтому Неро тянет руки к Данте, сковывая их на спине и обнимает. Сначала слабо, словно проверяет, можно ли, а после, когда тот обнимает в ответ, кладёт голову на плечо и выдыхает. Они стоят так какое-то время, пока музыкальный автомат не искажает последние слова песни, окончательно сломавшись. И, сквозь гулкое сердцебиение, стучащее в ушах оглушающим набатом, Данте тихо зовёт: — Неро. Тот по инерции поднимает голову, сталкиваясь взглядами слишком внезапно. Данте для Неро всегда остаётся внезапным. В каждом своём движении, в своих словах, в привычках. Данте для Неро — непредсказуемый. Таких, как он следует опасаться, а Неро хочет слепо верить, хочет знать, что Данте не вывернет ему шею, если разозлится. Поэтому, когда тот смотрит на него слишком долго, Неро не отворачивается. Держит взгляд даже тогда, когда Данте наклоняется ближе, останавливаясь в паре сантиметров от лица и облизывает собственные губы. — Я тебя поцелую, — он не спрашивает. Ставит перед фактом, но аккуратно, словно обращается с драгоценностью, разбитой бесчисленное количество раз. Данте медленно касается его губ. Кротко и осторожно, словно уверяя в безопасности. И когда робкие касания заставляют мальчишку разжать челюсти и понемногу ответить на поцелуй, Данте постепенно увеличивает напор. Он сминает его губы, вытягивает, прикусывает и, осторожно проскальзывая языком, ухмыляется, когда Неро, ошпаренный ласками, мелко дрожит и тихо стонет. — Так целуются взрослые, малыш — шепчет Данте сквозь поцелуй, игриво проводя кончиком носа по губам. — Я знаю, — спешно отвечает Неро, пытаясь унять предательскую дрожь в плечах. — Да? — Данте смеётся, а затем прижимает его крепче, вовлекая сильнее, не давая и секунды для передышки. Неро за свою жизнь целовался только пару раз и то — быстро, по-детски небрежно, неуклюже. А сейчас его целует матёрый мужчина — по-взрослому умело, по-взрослому сильно. Его — неопытного, совсем зелёного, ничего не смыслящего в этом. И ему ничего не остаётся, кроме как копировать движения Данте и млеть, ощущая, как жар распространяется по всему телу, тянется по нему жгучими нитями и испепеляет вены. Данте раскрывает губы, и Неро чувствует чужой скользкий язык в своём рту и едва дёргается с непривычки. Тот держит его, крепко обнимает за талию одной рукой, а другой придерживает за затылок, не давая отстраниться. Неро чувствует себя, как в ловушке. Кажется, сейчас самое время тревоге ещё раз ударить по коленям и выбить почву из-под ног, но Неро не боязно. Неро хорошо. Периферией сознания он понимает, как это неправильно, но эта мысль вспыхивает, как спичка, и так же стремительно потухает. Щетина Данте колется, но Неро это нравится. Нравится настолько, что голова кружится и губы болят. Болят виски от напряжения, болит даже поясница, под которую поддерживает Данте. Болит всё. Неро чувствует, как с этим поцелуем, безумно кружащим голову и возбуждающим до дрожи, Данте высасывает из него остатки души. И когда он целуют подбородок Неро, тот впервые делает полноценный вдох и ахает, чувствуя горячие губы на свой шее. Руки Данте спускаются ниже, обхватывают бёдра, гладят их. Неро чувствует, как сильнее начинает биться сердце. Данте оставляет поцелуй на яремной вене и тянется к чужому ремню. И тогда Неро прошибает разрядом, точно разрядом молнии. Он резко распахивает глаза и тараторит: — Нет! — Неро обхватывает чужие плечи и отстраняется, выгибаясь, всё ещё притягиваемый Данте. Тот смотрит на него пару секунд, словно оценивая его слова. — Нет! Данте резко отпускает его, отходя на пару шагов назад. Неро касается собственных губ, вытирает размазанную по ним слюну и силится что-то сказать, оправдаться, но лишь загнанно дышит и постыдно опускает взгляд. — Если я сделал что-то не так… — Нет, — качает головой Неро. — Это не ты… — он сжимает губы и трет щёку. — Это я. Я просто… Я не готов. — Всё в порядке, — уверяет Данте тёплой улыбкой. Неро кивает в ответ и сжимает челюсти. — Не прячь взгляд от меня, — говорит он и делает шаг навстречу, пока Неро, пораженный его словами, по инерции отводит глаза. — Хватит прятаться от меня. Неро раскрывает рот, хочет что-то сказать, возмутиться, но понимает, что ему и возмутиться нечему. Он, сколько себя помнит, всегда прятал взгляд от Данте, смотря только в самые вынужденные моменты. Сейчас Неро чувствует, как мозолистые пальцы на грубых руках иронически нежно касаются его — так чувственно, что хочется плакать. Хочется выть. — Давай… — Неро облизывает губы, — закончим миссию и вернёмся домой. Потому что среди всей это беготни, среди постоянных сражений и постоянной, изнуряющей тревоги он понимает, как сильно устал. Ужасно устал. Невыносимо. Потому что наивно полагал, что здесь, в сражениях, в постоянном долгожданном контакте с Данте ему может стать легче. А становится хуже. Становится страшно жить дальше. Неро качает головой, словно спорит сам с собой. — Сейчас? — вдруг спрашивает Данте. — Что? — Выдвигаемся сейчас? Неро осекается, пару секунд раздумывает и кивает: — Да. Сейчас. — Хорошо, подгоню фургон. Неро сжимает кулаки и, терпя постепенно регенерирующие следы-полумесяцы от ногтей, идёт следом. Сегодня он больше не пересекается взглядом с Данте.