Полюби меня…

***

К десяти вечера ФЭС наконец начал вымирать. Многие уже разошлись по домам, и в нашем крыле почти никого не осталось. Я сидела над сводкой по последним трём эпизодам и пыталась понять, в какой именно момент таблица с маршрутами превратилась в личное оскорбление. А Тихонов, судя по звукам из серверной, вёл очередную войну с техникой. — Ты домой вообще собираешься? Я подняла голову. В дверях стоял Майский — уставший, злой и, судя по виду, всё равно не собирающийся уходить из ФЭС, пока не закончит все дела. — Собираюсь, — ответила я. — Когда пойму, почему у десятой жертвы между последней камерой и точкой исчезновения лишние четыре минуты. — И давно ты с этим сидишь? — С тех пор, как Тихонов ушёл страдать к серверам. Майский сначала посмотрел на распечатки у меня на столе, потом — на меня. — Забери домой. — В смысле? — В прямом. Всё равно ты сейчас уже не соображаешь. — Это клевета. — Это факт. Я уже открыла рот, чтобы возмутиться, но в этот момент у меня на столе завибрировал телефон. Номер был незнакомый. Хотя нет. Не незнакомый. Скорее давно не виденный. — Что-то случилось? — спросил Майский. — Нет, — быстро ответила я и подняла трубку. — Да. На другом конце пару секунд было тихо, а потом я услышала его голос. Спокойный. Ровный. Как будто не было ни этих лет, ни его исчезновения, ни сегодняшней встречи в переговорной. — Мне нужны те материалы, о которых я говорил после совещания. Не вопрос. Утверждение. Я прикрыла глаза. Конечно. — Они у меня, — ответила я. — Мне они нужны сегодня. — Сейчас десять часов ночи, товарищ подполковник. — Я заметил. Я молчала. Майский стоял в дверях и внимательно смотрел на меня. — Забирайте завтра, — сказала я наконец. Пауза. — Завтра мне уже понадобятся другие документы. Вот ведь. — Ладно, — ответила я. — Я буду дома минут через сорок. — Адрес не изменился? Я усмехнулась. — Нет. — Хорошо. Он отключился первым. Я медленно опустила телефон на стол. Майский всё ещё смотрел на меня. — Кто это был? — Наш обожаемый спец из управления… — И что ему понадобилось? — спросил он. — Те самые материалы, которые не вошли в официальный отчёт. — Срочно? — Разумеется. Когда Карпов говорил, что посмотрит их ближе к вечеру, я почему-то не думала, что под «вечером» он имеет в виду одиннадцать часов ночи. Майский хмыкнул. — Теперь будешь знать. — Бесценный опыт. Я начала складывать бумаги в папку. — Ладно, мне надо ехать. И да, если кто-то спросит, я забрала всю эту красоту домой. Буду читать, пить кофе и делать вид, что это нормальный вечер для девушки моего возраста. — Ладно. Только если завтра ты придёшь с лицом человека, который спал два часа, я даже жалеть не буду. — Как хорошо, что на твою жалость я никогда не рассчитывала. — Вот и правильно. Он развернулся и ушёл, а я молча продолжила собирать бумаги. Потому что одно дело — разбирать материалы дела в ФЭС. И совсем другое — через сорок минут открыть дверь собственной квартиры человеку, о котором ты слишком долго училась не думать.

***

К одиннадцати вечера я уже стояла у себя на кухне и перебирала бумаги в папке: папка с маршрутами, распечатки по последним трём эпизодам с моими пометками на полях и отдельный список версий, которые я не стала озвучивать при всех. Чайник тихо шумел на плите. Я поймала себя на том, что уже в третий раз поправляю одну и ту же стопку листов, и раздражённо убрала руки со стола. Спокойно. Это просто рабочий разговор. Просто человек из прошлого. Просто подполковник Карпов. Звонок в дверь прозвучал ровно в тот момент, когда я почти убедила себя в первых двух пунктах и окончательно провалилась на третьем. Я открыла почти сразу. Стас стоял на площадке в пальто, выглядя так, будто его появление на моём пороге в одиннадцать вечера - это обычное явление. — Пунктуально, — сказала я, отступая в сторону. — Не знала, что ты обзавёлся этим качеством. — Не знал, что ты всё ещё открываешь дверь без вопроса «кто там». — Я тебя в глазок видела. Не льсти себе. Он прошёл в квартиру, быстро огляделся и сразу направился на кухню. Конечно. Как будто и не было всех этих лет между нами. Я положила перед ним папку. — Всё, что не вошло в официальный отчёт. Последние пересечения по маршрутам, мои пометки по изменению поведения и версии, которые я пока не выносила на общий разбор. Он открыл папку и быстро пролистнул первые листы. — Почему не выносила? — Потому что они сырые. — И? Я скрестила руки на груди. — И я предпочитаю не озвучивать сырой материал, пока не уверена, что он не звучит как бред человека, который последние полгода живёт на кофе. — Разумно. Я хмыкнула. Почти похвала. Надо же. Я налила себе чай с жасмином, а ему поставила чёрный кофе без сахара. — Всё ещё пьёшь чёрный без сахара? Он поднял взгляд. — А ты всё ещё помнишь? — Некоторые вредные привычки невозможно забыть. Он лишь кивнул на мой ответ и опустил взгляд на документы. Какое-то время на кухне было слышно только шуршание бумаги и шум машин за окном. Стас остановился на моей схеме с изменениями маршрутов. — Здесь ты отмечаешь не только время и отклонение, — сказал он. — Но и предполагаемое состояние жертвы. — Да. — Почему? Я пожала плечами. — Потому что люди не сворачивают с привычного пути в пустоту просто так. Значит, в момент изменения маршрута у них было ощущение, что туда идти безопасно, срочно или правильно. Он медленно кивнул. — То есть ты смотришь не на маршрут, а на момент решения. Я вскинула бровь. — Приятно, когда меня понимают с первого раза. — Я никогда не был тупым. — Зато временами был невыносимым. — Одно другому не мешает. Я невольно усмехнулась. Вот ведь. Даже спорить с ним по-прежнему было до обидного легко. Он перелистнул ещё страницу. Я наконец не выдержала: — Ты вернулся надолго? — Пока да. — Из Питера насовсем? — Насовсем. Я кивнула. Очень содержательно. — А сын? Стас не ответил сразу — сначала дочитал предложение, потом аккуратно положил лист на стол и, наконец ответил. — Вырос. Уже взрослый. — Где он сейчас? — В Питере. На магистратуре. — Умный парень. — Не то слово. — А жена? — спросила я, стараясь держать голос ровным. — Развелись, — так же ровно ответил он. — Почти два года назад. Я кивнула. Без жалоб. Без подробностей. Без приглашения копаться глубже. Очень в его стиле. И, наверное, именно поэтому звучало правдиво. Я потянулась к пачке сигарет, лежавшей у подоконника. Пальцы сами достали одну. Щёлкнула зажигалка. Огонёк вспыхнул и дрогнул в отражении окна. Я сделала первую затяжку и только потом заметила, что Стас смотрит. Слишком внимательно смотрит. — Только не начинай, — сказала я, выпуская дым в сторону форточки. — Лекцию о вреде курения я пережила от отца ещё в девятом классе. — Я и не собирался, — спокойно ответил он. Пауза. — Просто раньше ты не курила. Я невесело усмехнулась. — Раньше я много чего не делала. Он смотрел на сигарету в моих пальцах ещё секунду, потом спокойно сказал: — Тебе не идёт. Я фыркнула. — Спасибо. Обязательно учту и брошу прямо сейчас, чтобы не расстраивать тебя спустя восемь лет молчания. — Я не просил бросать. — Тогда отлично. Значит, мы оба сказали что-то бессмысленное и можем жить дальше. Уголок его рта едва заметно дёрнулся. Почти улыбка. Если бы я не знала его слишком хорошо, могла бы и не заметить. Но я знала. Он отпил кофе и неожиданно спросил: — А ты? Я подняла голову. — Что — я? — Всё ещё живёшь одна? — Это сейчас был допрос или светская беседа? — Рабочая корректировка данных. Я фыркнула. — Тогда записывай: живу одна, кошку не завела, собаку тоже, нервная система держится на кофе, сарказме и редких приступах желания убивать. — Значит, без изменений. — Очень смешно. — Я не шутил. Я закатила глаза. — Ну конечно… Стас ещё несколько секунд держал в руках листы с правками, потом спросил: — Почему ты не искала меня через ФЭС? Я медленно подняла на него взгляд. Вот так. Сразу. Без подготовки. — А должна была? — Нет. — Тогда странный вопрос. Он выдержал паузу, а потом продолжил: — И всё-таки? Я усмехнулась без всякой радости. — Потому что я и так потратила на это больше года. На кухне стало очень тихо. Стас смотрел на меня спокойно. Слишком спокойно. Но я знала его достаточно хорошо, чтобы заметить: попала. Наконец-то. — Потом, — продолжила я, — я решила, что если человек так качественно исчезает из чужой жизни, то, видимо, у него были на это причины. Он опустил взгляд на документы в руках. — Были. Я кивнула. — Я не сомневаюсь. — Астрея… — Не надо, — перебила я спокойно. — Правда. Только не сегодня. Он замолчал. И, кажется, впервые за весь вечер я была ему за это благодарна. Потому что если бы он продолжил, я не знаю, что было хуже: услышать объяснение или понять, что оно мне всё ещё зачем-то нужно. Стас закрыл папку. — Хорошо. Не сегодня. Он поднялся. Я затушила сигарету, подхватила кружки и машинально убрала их в раковину. Потом проводила его до двери. В прихожей он накинул пальто, взял в руки папку и посмотрел на меня тем самым ровным взглядом, от которого в девятнадцать хотелось спорить из принципа, а в двадцать восемь — почему-то просто не врать. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, товарищ подполковник. — Ты всё ещё злишься. Я прислонилась плечом к стене. — Какая поразительная наблюдательность. Может, в ФЭС тебя всё-таки не зря прислали. На этот раз он действительно почти улыбнулся. Почти. — До завтра, Астрея. — Доброй ночи, Стас. Я закрыла дверь и несколько секунд просто стояла в тишине прихожей. Потом вернулась на кухню и села на тот самый стул, на котором только что сидел он. В пепельнице тлел окурок от сигареты. А на столе осталось круглое мокрое пятно от его кружки — маленькое, нелепое доказательство того, что этот разговор мне не приснился. Я смотрела на бумаги, на окно, на остатки дыма в воздухе и думала, что всё это поразительно нечестно. Одно дело — годами вспоминать человека по кускам: голосу, жестам, старым словам. И совсем другое — снова слышать этот голос у себя на кухне, видеть его кружку на своём столе и делать вид, будто внутри тебя ничего не шелохнулось.