Особенности национального перелёта

Somewhere over the Solomon Islands…       С трудом пробираясь сквозь охваченную паникой и почти животным ужасом пассажиров, я как мог быстро добрался до своего места в своём классе самолёта. Там у меня была моя аптечка, в которой было всё необходимое — а кое-что запрещённое — для оказания всех видов первой медицинской помощи. Отвлекшись, я не захватил её сразу и теперь намеревался исправить эту свою ошибку. Я уже хотел было рвануть обратно, к несчастным супругам из первого класса, когда меня остановила на удивление крепкая женская рука, схватившая меня за плечо. Я дёрнулся и обернулся, встретившись взглядом с Натальей.       — Марк, — спросила она, подозрительно сощурив светлые глаза. — Что происходит? Почему у тебя рубашка в крови?       — Слушай, — я засуетился, — давай позже тебе всё объясню. Там… там такое… Я такого ещё ни разу не видел, а я многое повидал, уж поверь… Мужчина… мёртвый — совершенно, блядь, мёртвый! — вдруг воскрес! Да так воскрес, что тут же кинулся на свою жену, да не с поцелуями! Он её сожрал, Наталья… Натурально так… сожрал…       Я выпалил всё это на одном дыхании, больше для себя, чем для неё. Меня всё ещё слегка колотило, но я знал, что должен вернуться. Знал, что хотя бы должен попытаться помочь… или убедиться, что помочь я уже ничем не могу.       — У него… были зубы? — очень спокойно, почти деловито уточнила Наталья. — Такие, знаешь, ненормальные, нечеловеческие зубы. Острые и длинные, да?       Что-то в моей голове тревожно щёлкнуло. Возможно, всё та же интуиция.       — А ты… откуда об этом знаешь? — теперь уже я смотрел на неё с подозрением и даже с какой-то опаской.       — Значит, я права, — кивнула сама Наталья. — Плохо, это очень плохо.       — Такой, блядь, плохо?! Это не плохо, это форменный пиздец?! — я таки сорвался на крик и, поудобнее перехватив аптечку, развернулся в сторону выхода из нашего класса. — Извини, но я должен идти… Там человеку плохо…       — Нет, Марк, если ты хочешь жить, хочешь увидеть свою маму ещё хотя бы раз и, в конце концов, хочешь вернуться в Россию, ты пойдёшь со мной, — и с этими словами Наталья схватила меня за галстук и рванула на себя. Судорожно глотая воздух, которого стало резко мало, и на ходу пытаясь развязать эту затягивающуюся у меня на шее удавку — шёлковую, за 300 баксов, благо, не моих — я машинально пятился назад и послушно, как собачка на поводке, следовал за Натальей.       А Наталья уверенно шла в хвост самолёта.       Когда мне — наконец-то! — удалось избавиться от галстука и с матом швырнуть его под ноги, мы оказались в багажном отделении.       Тут я взорвался:       — Какого чёрта ты творишь, женщина?! Зачем ты притащила меня сюда через весь самолёт?! Я, что, неясно выражаюсь?! Мне по-английски тебе сказать: «Там умирают люди!»?! Да кто ты вообще такая, чтобы решать, умру я здесь или нет?!       И с этими словами я схватил её за ворот пиджака. У меня и в мыслях не было желания ударить её, а вот как следую встряхнуть, чтобы она поняла всю закипающую во мне ярость, я очень даже хотел.       А в следующий миг произошло то, чего я никак не ожидал. Мне вдруг стало больно. Очень. Адски! Колено Натальи словно таран врезалось мне в грудь, аккурат слева, в опасной близости он селезёнки. Хватая воздух как рыба на суше, я плюхнулся на задницу, а затем завалился спиной на чей-то багаж.       — Ну что, остыл? — уточнила Наталья, даже не пытаясь скрыть ехидства в своём голосочке. — Ты полежи здесь немного, отдохни, а я пока найду свой багаж…       — Это… это… это что?!.. — прохрипел я не особо внятным голосом.       — Это называется «никогда не недооценивай женщину», — проговорила Наталья, активно роясь в горе сумок, чемоданов и прочего багажа.       — Да я… не про это! — откашлявшись, зло бросил я. — ЭТО, что блядь, такое?!       Наталья, наконец-то, обернувшись ко мне, проследила за моим пальцем, которым я указывал на потолок. И по её выражению лица я понял, что она видит тоже, что и я.       С потолка багажного отделения свисало нечто грушеобразной формы, серое и испещрённое множеством мелких дырочек.       — Это улей, — кажется, мы сказала одновременно.       И, если я всё ещё пребывал в неведенье, откуда на борту современного авиалайнера взяться этим проклятым осам, то Наталья, похоже, прекрасно об этом знала. К тому же, она, похоже, таки успела найти свой багаж.       Я увидел в её руках подозрительно знакомый мне чёрный кейс — именно с таким я ходил на стрельбища по выходным вместе с Джоном — и весьма удивился. Мелькнула идиотская мысль, что там, возможно даже, лежит автомат. Когда же Наталья его открыла, удивлению больше не было место. Его вытеснило полное совсем другое, более сильное, но, увы, непечатное чувство, кратко характеризуемое как ПОЛНЫЙ, мать вашу, ПИСЕЦ!       — Ты… ты… ты как вообще это пронесла на борт?! — Я даже не пытался встать, ноги б меня всё равно не держали. — Нас же всех шмонают на ходе, и не один раз!       — Нас, — это слово Наталья выделила особой, непонятной мне интонацией, — как ты выразился, не шмонают. Полагаю, ты знаешь, что это. У меня только один вопрос: умеешь ли ты с ним обращаться?       И с этими словами она протянула мне Glock 17 и два магазина сверху. О, да-а-а, я знал, что это такое!       Сдёрнув откуда-то сверху здоровенную сумку, Наталья вальяжно уселась на неё и даже, сучка, ногу за ногу закинула! На колени же себе она положила весьма примечательную вещь. Пистолет-пулемёт HK UMP.45, если мои глаза меня не обманывали.       Какое-то время мы сидели молча и таращились друг на друга, я с тихой ненавистью, а она — с насмешкой.       — Значит так, — наконец-то решила прервать нашу игру в гляделки Наталья, — план у меня простой. Вот это — она указала стволом вверх, на улей, — источник очень и очень больших проблем. Если быть краткой и не вдаваться в детали, то все на этом самолёте очень скоро либо умрут, либо обратятся в весьма кровожадных тварей. Но лично меня не устраивает ни один из этих вариантов. Я собираюсь спастись, Марк. Ты, в свою очередь, можешь присоединиться ко мне… или к ним.       Я невольно сглотнул. Выбор был невелик, а быстро соображать и не задавать лишних вопрос нас учили ещё на первых курсах медуниверситета.       Я хотел жить. И хотел вернуться домой. Чёрт побери, не для того я сбежал словно какой-то трус их Америки, бросив там, возможно, единственного моего настоящего друга, чтобы вот так сдохнуть здесь, на этом проклятом самолёте, от укуса этих проклятых пчёл!       — Я… выбираю тебя, — буркнул я.       «Я выбираю жизнь».