Ради тебя, сын мой

      — Мэтью, пожалуйста, порадуй меня, — Элизабет упала на стул, и тот затрещал, давая понять, что ещё одного такого броска не выдержит.       — Что случилось? — юноша посмотрел на напарницу. Та выглядела загруженной: прикрыла глаза ладонью, нахмурилась и немного сгорбилась, откинувшись на спинку стула.       — Скажи, о чём трепались с Малфоем.       — Ладно, — Мэтью решил не спорить с желаниями Элизабет, особенно сейчас, когда она не в духе. — Я, как ничего особо не знающий о религии человек, услышал, как он цитировал устав монастыря и какую-то часть Библии, наверное. Звучало так, по крайней мере.       Нарвин умудрился сохранить спокойное лицо. Он похлопал бы сам себя по плечу и, возможно, он так и сделает позже, ведь это было сложно. Он не собирался рассказывать все подробности беседы, особенно последнюю часть, от которой забыл в прошлый раз, как думать. Странный эффект произвёл на него Малфой — выбил из него мозг. Юноше это не нравилось, это его раздражало и сильно беспокоило, и он собирался реабилитироваться: он больше не даст так просто заткнуть себя и уволочь в странные дебри. Он не позволит тем туманистым и грязным глазам так легко заглянуть в его мысли.       — Процитировал? — Элизабет убрала руку от лица, вглядываясь в лицо напарника. — Неплохо. Хотя от Малфоя в церкви ожидаешь, что он откроет дверь и скажет «здесь чертей ебут», а не то, что он простодушно улыбнётся и процитирует Библию.       — Но он вёл себя странно, — Мэтью усмехнулся и потёр щёку пальцами. — Он вроде старался быть обычным священником, но в то же время смеялся надо мной. Ну, подшучивал.       — Это хорошо, — Гайд улыбнулась. — Походи к нему, побольше болтай. Так быстрее за жопу его схватим. Напиши потом поподробнее, что он там тебе наговорил. Лучше сейчас это сделай, пока помнишь. Для отчёта пригодится.       — Хорошо, но…— Мэтью присел на другой стул, подтягивая к себе листок бумаги. После первого отчёта Элизабет приволокла пачку бумаги на кухню, потому что тут был самый удобный письменный стол. Да и вообще, приятнее заниматься работой, когда у тебя чашка чая или кофе под рукой вместе с холодильником.       — Пиши, — Гайд мотнула головой и, скрестив руки на груди, дала понять, что ничего рассказывать пока не собирается. Мэтью вздохнул и взял ручку. В отличие от напарницы, он не любил писать перьями и не понимал «строгости», как выражалась девушка, которую они передавали. Ему казалось, что они если что-то и передавали, то лишь ауру древности и щекотание в носу.       А Элизабет сидела и думала под скрежет, с которым на листе размазывались чернила. Первым делом после того, как она узнала о пропаже людей, она помчалась в полицейский участок — поздним вечером там остался один сонный и вымотанный дежурный. Сначала он норовился выставить девушку, но услышав, в чём она заинтересована, обречённо охнул и подвёл к доске с объявлениями. Там было пятнадцать фотографий с именами. Как оказалось, шесть из них пропали ещё около года назад, а вот другие девять — за последние три месяца. Мало кто из жителей объединял всех пятнадцать человек в одно дело из-за давности произошедшего и слушка, что первая группа пропавших просто уехала в поисках лучшей жизни и «сожгла все мосты», но некоторые в это не верили. Алар, например. Но даже девять человек — внушительное число. Исчезли просто так, полиция не нашла никаких зацепок, все подозреваемые были отпущены, ибо ни доказательств, ни наводок у детектива не было, а кристально чистое алиби обезоруживало. Вот так просто исчезли люди в ночи в окрестностях Иссуара. Как? Никто не понимал. Маленький отдел полиции, который впервые столкнулся с подобного рода «преступлением» не особо знал, что делать: писать высшему начальству не очень хотелось, дабы не получить нагоняй, но в то же время жители возмущались и боялись.       Элизабет очень взволновала эта пропажа. Почему никаких зацепок? Кто настолько осторожен, что умудрился выкрасть пятнадцать людей? Девушка с самого начала сказала себе, что это одно дело.       Она хотела разобраться в ситуации. Обострённое чувство справедливости приказывало ей отомстить за пропавших и, возможно, погибших. Не хотелось бы, конечно, но каковы шансы, что пятнадцать человек просто уехало в отпуск, никого не предупредив. Но Элизабет пока не знала, как именно действовать.       — Ну, — Мэтью толкнул листок в сторону напарницы. — Я закончил.       — Хорошо, — Гайд моргнула, возвращаясь в реальность. — На ночь прочитаю.       — Так что случилось? — юноша изучал лицо Элизабет чуть прищуренным взглядом.       — Иссуар не так прост, как кажется на первый взгляд, — девушка вжала голову в плечи и надула губы. — Кто бы мог подумать, что здесь люди пропадают.       — Чего?       — Пятнадцать человек пропало без вести.       Мэтью приподнял брови и замер. Он смотрел на Элизабет, не моргая, и ждал дальнейших объяснений.       — Этот городок не такой уж и большой, чтобы столько человек смогли бесследно исчезнуть.       — И давно ты в сыщики заделалась?       — Метью, мы тут надолго. И если вся инициатива по нашему делу перешла к тебе, то я займусь отчётами и нашей безопасностью, — девушка нахмурилась. — Даже в моём городе таких дел не было, а он был вдвое или втрое больше.       — У тебя тихая обитель.       — Да, возможно, но всё равно. Мы проторчим тут неизвестно сколько, пока накопаем доказательства или их отсутствие.       — У них правда ничего нет?       — Если бы было, то Малфоя упекли бы за решётку в тот же момент, как узнали, что он тут. А так никто его брать не будет. Ему стоит расплакаться на скамье подсудимых, рассказать о принуждении со стороны родителей и своём страхе быть осуждённым ни за что, раскаяться, и его отпустят после двух месяцев профилактической отсидки. Он ещё стойкий… в плане, он окклюменцией владеет. И никто не знает, что он творил, будучи пожирателем. Вдруг он деревни маглов выкашивал?       — Как всё сложно с ним, — Мэтью сморщил нос.— Умудрился же.       — Именно этот факт меня и настораживает. Если бы он был не виновен, то вряд ли бы так старательно скрывался. И вообще. Как можно стереть своё существование настолько? Родители исчезли, дом в руинах и без чего-либо ценного, соратников нет, друзей нет, даже любимой кошки или жабы нет. Лишь воспоминания других учеников, которые разнятся от восторга до глубинной ненависти. Он обливиэйтом жахнул всех, кто мог бы его сдать, или убил их к чёртовой матери? Другого объяснения у меня нет.       — Так много вопросов, а ответы хрен откопаешь, — мотнул головой на слова напарницы Мэтью.       — Как бы то ни было, я хотя бы попытаюсь разобраться с этим, а там уж как получится.       — Тебе просто так ничего не расскажут.       — Как же ты догадался, — Элизабет раздражённо развела руками. — Ну, могу попробовать частным детективом прикинуться.       — Честно говоря, ты иногда выглядишь и ведёшь себя как детектив.       — Спасибо, — девушка хмыкнула. — Единственное, могут документы начать просить.       — Ну так подделай.       — Ну да, это же так легко и просто, то-то каждый третий с фальшивым паспортом ходит, — Элизабет фыркнула, а Мэтью закатил глаза. — Я старшим напишу, хочу рекомендации от них сначала получить.       — Ты без их рекомендаций чихнуть боишься.       — Тебе бы тоже стоило. Наша жопа в их руках. Любишь жить — люби и задницу подставлять.       — Прекрасное наставление, своим детям так и скажу.       — Какие дети, Мэтью, — Элизабет махнула на него рукой. — Твой максимум — камень, и тот сдохнет.       — Кто бы говорил.       — А я и не возникаю тут на такие темы, — Элизабет поднялась с места и направилась в спальню. — Завтра утром напишу отчёт. Давай, зад поднял и в кровать — будем рано вставать.       Солнце выглянуло примерно в 6 утра и начало бить в глаза Гайд, свернувшейся калачиком. Она вяло потянулась, зевнула и пнула Мэтью. Тот пробурчал что-то под нос, фыркнул и накрылся одеялом. Элизабет, морщась и хмурясь, ничего не видела из-за солнечных лучей, поэтому наугад пнула ещё раз сильнее.       Около семи утра Нарвин стоял на кухне и заваривал кофе с зудящим синяком на колене и грызущей злобой в душе, пока Элизабет хлопала себя по щекам. Они пытались проснуться в такую рань, хотя непонятно зачем: город начинал жить с 10-11 утра. Иссуар был тем местом, где не спешили начинать работу, но спешили закрываться. Было лишь несколько исключений: больница, полиция, церковь. Святая троица любого города, на которой стоит всё население — ты либо лечишься, либо стреляешься, либо молишься.       Как и обещалось, перед сном Элизабет прочитала отчёт от Мэтью. Она думала потребовать себе за это памятник: разобрать его писульки-каракули в свете малюсенького ночника казалось подвигом. После она утонула в подушке и заснула так крепко до утра, что не заметила, как напарник ходил в темноте по квартире. Мэтью впервые за долгое время приснился кошмар. Это был кошмар из разряда тех, к которым ты уже привык, так как много раз видел. От них не кричишь и не вздрагиваешь, дёргаясь на мокром от пота покрывале, а просто просыпаешься, открыв глаза. Вот так и проснулся Нарвин. Просто, тихо, тяжко вздохнув. Он побродил по апартаментам, умылся, выпил стакан воды и лёг обратно. Он долго не мог вновь уснуть, поэтому раннему подъёму был не рад. Да и настроение из-за этого тоже не задалось. Конечно, о каком подобии довольства и спокойствия можно говорить, если посетили давно похороненные в работе образы? Отец и мать. Семья. Это слово возбуждало не самые приятные воспоминания и ассоциации. Мэтью пытался выбросить из мыслей ненужное, отвлекающее, но у него не получалось. Он чувствовал себя уязвлённым, голым и беззащитным. Пустая и тупая голова была бы предпочтительней.       — Давай прикинемся, что у нас проблемы, — услышать голос Элизабет было облегчением, выдернувшим его из неприятных ощущений.       — Какие? — спросил он, ставя автоматически заваренный кофе перед девушкой.       — Ну сам посуди. Нам 22, мы уже в браке. Довольно рано, не находишь? Обычно ранние браки либо на всю жизнь, либо до следующей сильной влюблённости.       — Ох, и как ты думаешь повернуть это? У нас семейные проблемы, — Мэтью потёр висок и закрыл глаза. — Какие проблемы потянут на приватный разговорчик с настоятелем?       — Это не обязательно должно быть что-то очень серьёзное. Например, — Элизабет посмотрела в потолок, обнимая руками чашку. — Ты подозреваешь, что я тебе изменяю.       — Изменяешь, — полу-шёпотом повторил Мэтью, продолжая теперь висок. — В исповедальне за проступки и грехи прощения просят. Подозрения подойдут?       — О, Мэт, ещё как, — девушка охнула. — Скажи ему, что узнал, что я в бар без тебя когда ходила, говорила, мол я здесь одна.       — Как скажешь, — Мэтью фыркнул, понюхав кофе. — На что опирается вера, как думаешь?       — На слабость и отсутствие лишних размышлений, — Элизабет отпила из своей чашки, глядя на листы перед собой. — Отчёт писать… ох.       — Мне кажется, вера должна опираться на факты, полученные после подозрений и «лишних размышлений».       — Давай не начинай, — Элизабет махнула рукой. Прошлый дискус на высокие темы шёл около часа и под конец девушка совсем запуталась в суждениях Мэтью, да и в своих. Он всегда так вёл разговор, что к концу главная тема трижды менялась, «если бы да кабы» сбивали с толку, а провокационные ответы и вопросы злили. Элизабет любила наблюдать, как Мэтью общается с кем-то на излюбленную им тему, но не любила участвовать в этих разговорах. Иногда девушке было интересно, как бы Нарвин вёл себя в дискусе, в котором он изначально проигравший. Помогли бы его хитрости? Возможно, она это скоро узнает, ведь всё это время Мэтью просто задавал глупые вопросы и позволял Малфою говорить.       Ну, а Мэтью просто надеялся отвлечься с помощью разговора обо всём и ни о чём, но Элизабет, оборвавшая его, вооружилась пером, и юноша понял, что назойливые мысли будут с ним вплоть до начала задания. Поэтому он поспешил в церковь с утра пораньше, к девяти часам. А девушка, закончившая к тому времени письмо, отправила его и стала ждать рекомендаций.       Церковь утром оказалась оживлённой: один священник стоял у входа и встречал входивших, протягивая им чашу со святой водой, а второй находился у алтаря подле настоятеля, перед которым была деревянная, маленькая тумба с книгой. Церковь всё ещё сохраняла сумрачность, пусть солнечные лучи, заливавшие часть помещения через витражи, делали её веселее и праздничнее. И простых людей тоже было много, человек двадцать точно. Юноша цокнул внутри, подумав, что выбрал не лучшее время для визита. Он стоял в проходе, немного мешая прихожанам, и, пряча глаза в пол, уж собирался уходить, как ему на плечо легла рука и сильно сжала, замораживая на месте.       — Дегэйр, рад видеть, — уже знакомый голос словно захлопнул двери церкви, уничтожив путь к отступлению.       — Настоятель Пати, — юноша поднял взгляд, глядя на него, и попытался выдавить улыбку. Ещё он попытался придумать отговорку, чтобы смыться с, очевидно, какой-то начинающейся церемонии.       — Ты пришёл на утреннюю мессу? — Драко смотрел не моргая, и сдержанная ухмылка не сходила с лица. Кто-то из прихожан прошёл мимо и поздоровался с настоятелем, но Пати просто приподнял свободную ладонь, не отворачиваясь от Дегэйра.       — Утреннюю мессу? — юноша дёрнул бровями, вздохнул, и продолжил. — Нет, я не знал, что она будет.       — Ну конечно не знал, — Малфой опустил руки и сцепил пальцы внизу в замок, снисходительно улыбаясь. — У тебя что-то произошло и ты пришёл поговорить.       Дегэйр поджал губы и кивнул. Ему стало интересно, что сделает сейчас Драко. Судя по вчерашней речи, он должен присутствовать на мессе, даже вести её. Он скажет ему подождать или пригласит поучаствовать?       — Я не хотел вас беспокоить, — Дегэйр решил попробовать стратегию напуганного мальчика.       — Мы выбрали этот путь служения, и для того и существуем, чтобы нас «беспокоили», — Фредерик Пати еле заметно кивнул головой. — Каждый прихожанин важен для нас, так как все мы дети Божьи. Что-то очень сильно волнует тебя.       Настоятель подозвал к себе жестом стоявшего с чашей монаха, и тот засеменил к двоице.       — Позови иерея Вивьена, он хотел попробовать, — Фредерик указал ладонью на алтарь. — Я разрешаю ему сегодня провести мессу.       — Да, отец Фредерик, — священник чуть поклонился, поставил чашу на специальную подставку, чтобы прихожане продолжали креститься — они опускали кончики всех пальцев в святую воду, после чего крестились кистью, глядя на апсиду — и поспешил в одну из дверей в боковых нефах, которые сливались со стенами и были едва заметны.       — Следуй за мной, — Фредерик сдвинулся с места и направился к огражденному в данный момент левому трансепту — поперечный неф в церкви, из-за которого план строения сверху напоминал крест. Сейчас, во время мессы, его огородили, чтобы прихожане не терялись или не блуждали туда, куда не надо. В одном из этих трансептов была дверца в придел. Там отдельной комнаткой была оборудована исповедальня, что было редкостью для храмов (1). Маленькая, полутёмная и сумрачная, разделённая на две части стеной с маленьким сетчатым окошком. Дверь была двойной, и Дегэйр зашёл в ту часть, где была низкая скамейка для коленоприкладства в большинстве случаев, хотя иногда разрешалось на неё сесть. Настоятель же зашёл в другую, где стоял одинокий стул.       — Обычно тут исповедуются в грехах. Но я нахожу эту комнату применимой и под другие случаи — когда на душе нелегко и нужно с кем-то поговорить, даже если это не грех, — Фредерик… внутренний голос Дегэйра не мог назвать этого человека Драко Малфоем. Неужели это тот самый пожиратель смерти, прятавшийся всё это время в церкви, которого подозревают в нечистотах, и который раньше был заносчивым, трусливым и надменным парнем? Голос Пати стал глухим и приглушённым. А ещё он стал ниже. — Присаживайся, Дегэйр.       Юноша это и сделал, начав чувствовать покалывание в области желудка. Ему стало нехорошо. На что он подписался? Ему просто надо рассказать по плану про Элизабет. То есть про Элинор. Дегэйр глубоко вдохнул, сделал паузу и шумно выпустил воздух через рот, собираясь с мыслями. Он нахмурился, недовольный своим поведением: он и не думал, что все эти «таинственные» элементы в церкви так выводят из себя, из спокойствия, и мешают очистить мозг от эмоций. Шери открыл рот, собираясь говорить, но его опередил настоятель.       — Что тебе снилось?       Дегэйр запнулся, замерев на месте. У него что на лбу написано, что ему кошмар приснился? Или Малфой просто так решил спросить про деятельность его мозга по ночам, чтобы не сразу начинать с проблем? Этот вопрос выбил юношу из колеи ещё сильнее, чем приглушённый свет и отдалённые песнопения начавшейся мессы, ибо разговор пошёл ни в то русло.       — Снилось?       — Да, — образовавшаяся тишина будто запретила Дегэйру двигаться, и он с трудом удерживал пальцы на коленях в бездействии. А голос Пати, остававшийся непоколебимо прямым и тяжёлым, бил по ушам, словно бы на него был наложен сонорус (2). — Сны могут рассказать о человеке многое.       Дегэйр немного успокоился. Настоятель просто хотел начать диалог с чего-то более приятного или менее трудного, или просто хотел узнать его лучше. Он не мог знать, что проблемой беспокойства был именно сон. Юноше отчего сжало грудь и стало тяжело дышать. Будь у него возможность, он бы достал палочку и использовал анапнео (3).       — Ну, — Дегэйр облизнул пересохшие губы. Отчего стало так плохо? — Ничего особенного. Знаете, когда во сне видишь какой-то бред и не можешь его описать? Вот так и было.       — Удали от меня путь лжи, и правду твою даруй мне, — слова Фредерика прозвучали приговором, от которого Дегэйр поджал губы и прерывисто вздохнул. Юноша прищурился, ибо комната перед ним поплыла, и он не понимал почему. Он вообще перестал понимать. Странное ощущение, словно гравитация и разум покинули его одновременно, заполнило комнату, и ему казалось, что он сейчас взлетит к потолку. Дегэйр обхватил руками скамейку, на которой сидел, и опустил взгляд к полу: подошвы его ботинок заскользили, стали отдаляться, и юноша плюхнулся на сиденье, охнув. Голова закружилась. Он полежал в зудящей тишине несколько минут, прежде чем вспомнил, что он тут не один, и что он должен говорить с настоятелем, ведь занимает его время. В тот момент Шери не думал, а скорее чувствовал.       — Мне мать приснилась, — прошептал юноша, а глаза его в смятении бегали от стены к стене, пытаясь понять, какая из них двигается. — Кидалась на меня, кричала.       — Почему она это делала? — голос плыл, интонации сбивались, и Дегэйр не сразу понял, что это вопрос. Он нахмурился, пытаясь собрать мозг в кучу, но у него не получилось. Фредерик Пати, сидящий за стеной, либо и правда не издавал никаких звуков и не двигался, либо юноша оглох на пару секунд.       — Она сумасшедшая, — Шери начал чувствовать свои ноги ближе, чем они ему казались. Он подтянул их к себе, внимательно изучая подошвы: они больше не ускользали от него, а просто покоились на полу. Который, как и стены, перестал плыть. Юноша приподнял брови и чуть выпучил глаза. Что это было? Смутное ощущение головокружения тоже стало отступать. Он ничего не пил, чтобы попасть под эффект зелья, не слышал шёпота, которым можно было бы пустить заклинание. Может, Элизабет знала, что могло вызвать такой эффект? Не исповедальня же.       Шери сглотнул. До него дошло, что он только что рассказал.       — Ложь — есть один из самых тяжких грехов, который Господь более всего ненавидит, — голос Фредерика вернулся в норму, и Дегэйр поднял взгляд, глядя на сетчатую дырку в стене. Он надеялся разглядеть через неё хоть что-то, кроме смутного силуэта. Он видел, как настоятель повернул голову, и в темноте, как и в прошлый вечер в полуночном мраке, блеснули серые, почти белые и словно бы светящиеся глаза. По телу Шери пробежала дрожь. Ему так сильно не нравился этот взгляд, что он тут же уставился на свои ноги. — Запомни это, Дегэйр.       — Хорошо, — только и ответил юноша.       — У тебя случилось что-то ещё? — спокойный и лишённый эмоций голос настоятеля не оставлял никаких следов того, что только что произошло. Будто бы Дегэйру это приснилось.       — Наверное, — Шери смог вернуть себе способность более-менее чисто мыслить. Он разберётся со странными эффектами исповедальни позже, сейчас нужно продолжать диалог. — Может, это просто моя фантазия, но мне кажется, что Элинор изменяет мне. Настоятель вздохнул, и было слышно, как ткань рясы зашевелилась.       — Почему тебе так кажется?       — Она недавно ходила в бар и говорила там, что приехала сюда одна, — Дегэйр нахмурился, думая, что этого недостаточно, и добавил, чуть погодя. — И кольцо сняла.       — Подозрения серьёзные, и такие, которые могут разрушить брак, — начал говорить Фредерик ровным и безличным тоном. Звучало так, словно это заученная речь на подобные случаи. — Господь благословил семейную жизнь для упражнения в добродетелях. Церковь смотрит на брак как на подвиг, на школу любви. Тебе стоит понять, можешь ли ты отпустить свои подозрения и пойти на этот подвиг, довериться Элинор, как самому себе, или не можешь. Ты не знаешь, была ли измена, но даже если была. Измена — грех. И грех — страшная вещь, но лекарство от него — прощение.       Дегэйр удивлённо выпучил глаза. Поначалу безэмоциональная речь в конце приобрела нотки надежды и благосклонности. Юноша подумал, что сейчас, наверное, на лице Фредерика появилась сдержанная и еле-видимая улыбка.       — Но вы не обвенчались, что значит, что ваш брак не священен, — добавил настоятель поучающим и…насмешливым тоном? — А значит, что мои слова не особо и влияют на вас. Хотя жить в таком браке — тоже грех.       — Тоже грех? — Дегэйр повернул голову и посмотрел на настоятеля через сетчатую дырку, словно надеялся, что тот увидит его возмущённо-поражённый взгляд.       — Да, — Фредерик кивнул и продолжил. — Тут есть два пути. Либо ты принимаешь реальность, какой бы она не была, и вы с Элинор венчаетесь. Либо ты говоришь ей прийти на исповедь, и мы с ней пообщаемся.       Юноша поджал губы. Ему надо посоветоваться с напарницей, хотя он понимал, что второй вариант будет лучше: две головы лучше, чем одна.       — Я подумаю.       — Вот и славно, — настоятель ещё раз кивнул и поднялся с места. — Думаю, на сегодня хватит.       Мэтью тоже поднялся с места. Ему предстоял долгий разговор с Элизабет.