Gloria Victoribus

«То, что в жизни называют «возвышением», — не что иное, как переход с пути спокойного на путь, полный тревоги. Где же прямая дорога? В чем состоит наш основной долг? В заботе ли о близких нам людях? Или обо всем человечестве? Не следует ли оставить малую семью ради большой?» Виктор Гюго, «Человек, который смеется»

Декабрь 1869 года Рим, Итальянское королевство

       Понятие счастливой семьи у каждого человека зависит от того, в какой среде он вырос и как его воспитали, и далеко не все счастливы в кругу своих родственников. Эту мысль высказывал и Лев Толстой, но у каждого своё внутреннее несчастье, которое может со временем остаться лишь досадным шрамом на фасаде семьи или привести к болезненному разрыву связей, словно ампутация ветви фамильного дерева. Такие проблемы не проходят бесследно. Одно неосторожное слово, один сомнительный поступок или взгляд, полный недоверия, способны разрушить даже самые крепкие семейные узы.        Двадцать третьего декабря, во второй половине дня, в середине девятнадцатого века, в Вечном городе, который лишь на следующий год станет столицей Итальянского королевства, только закончился проливной дождь. Двенадцатичасовая стихия не обошла стороной и скромное поместье в пригороде, удачно спрятавшееся от городской суеты в тени деревьев.       В тот момент, когда на мостовую упала первая капля нового ливня, на втором этаже распахнулась тяжелая дверь, пропуская недовольного мужчину. Он поджал губы, тут же ее прикрыв, не давая никому следовать за собой, и быстрым шагом направился в покои младшего брата. Тот, выгнув бровь, взглянул на него с любопытной отстраненностью и, не поднимаясь с кушетки, кивнул — с легким удивлением, словно решал, стоит ли тратить время на неожиданного визитера.       — Мне потребуется твоя помощь.        От прозвучавшего требования в помещении, показалось, насторожились даже предметы интерьера, даже коллекция французских фарфоровых статуэток, которая в свое время заслужила особую любовь у их матери. Хозяин комнаты, Риккардо, хмыкнул, будто раздумывая, стоит ли вообще вмешиваться. Сколько себя помнил, старший брат — наставник, а ныне и граф Филанджиери — любил требовать от других то, что вполне мог сделать сам. Однако Данте, порой излишне гордый и самоуверенный, никогда бы не позволил себе унижаться ради желаемого: ему хватало ровного тона и сурового взгляда из-под бровей.       — И что у тебя теперь стряслось?       — Право, ничего существенного, дорогой Рикки, — усмехнулся Данте, поправляя воротник, не глядя в зеркало, которое ему давно заменяла высокая самооценка. — Хочу съездить в город на два-три дня. Как думаете, виконт, вы сможете присмотреть за домом в мое отсутствие?        Саркастичное обращение по титулу заставило насторожиться обоих. Привыкнуть к тому, что род лишился истинного графа земель, их отца, и его место теперь занимал Данте, так и не получилось, несмотря на то что прошло уже два года со дня смерти родителей. Вместе с матерью стены поместья покинуло и звание графини — титул, для которого в этом доме не осталось наследницы. С большим сомнением оно могло появиться здесь вновь.        Впрочем, не похороны родителей вселили в них страх перед жизнью: смерти отца и матери избежать невозможно, и куда страшнее смерть детей. Их тревогу вызывало не само событие, а его последствия.        Уход в мир иной графа и графини Филанджиери, когда Данте было тридцать шесть лет, а Риккардо — тридцать три, мистическим образом пробудил родовое проклятье, заставив их вычеркнуть некоторые аспекты из привычного уклада жизни. С того момента они оба перестали стареть, навсегда замерев в том возрасте, в котором их застали холера и февраль 1867 года, и обеспечив себе пропуск в круги Ада без возможности реабилитации. Невозможность естественной смерти для братьев не исключала шанса смерти случайной, но страх неизвестности за чертой и описание Данте Алигьери не вызывали желания такой шанс спровоцировать.       — Прошу не разговаривать со мной в подобном тоне, — отрезал Риккардо, проигнорировав очередную усмешку, едва заметно искривившую губы брата. — Как бы тебе ни хотелось демонстрировать двойственность своей натуры.       Он сделал паузу и добавил:       — Тем не менее, я хотел предложить посетить семейный склеп. Не рассчитываю, что это утешит тебя, Данте, но мы не были там со дня похорон.       — Дева Мария, возможно, потому, что могли бы лежать рядом? Позволь напомнить: если бы не роковая случайность, нас бы хоронили всех четверых.       — Это и есть та причина, по которой ты и теперь не хочешь оставаться в поместье?        Данте, опешив, замер. Не в его характере было уступать последнюю реплику, но Риккардо, отлично это зная, попал в цель и лишил его дара речи. Привыкший всегда отстаивать независимость, Данте тщательно оберегал свой внутренний мир маской иронии и остроумия, и лишь один человек знал его по-настоящему. Лишь второй человек в этой комнате, несмотря на близорукость, видел его насквозь.       Данте, всегда идущий напролом, теперь боялся неизвестности, боялся настоящего Ада. Оставаясь в этих стенах, он чувствовал ту сухость на языке, видел те судороги и в который раз мысленно переживал тот день. Словно замерев на самом пороге Чистилища, где дыхание смерти уже коснулось лица, но не осмелилось забрать, Данте теперь ясно видел: он был не столько горд, сколько жалок в своей поспешности. Слишком слаб, чтобы остаться, слишком глуп, чтобы уйти достойно. Если и за границей жизни эта горечь останется с ним, к чему спешить туда? Зачем разыгрывать жалкий фарс, подбирать слова, искать приличествующие оправдания, когда Риккардо, как всегда, понял все и без них?        Резко качнув головой из стороны в сторону, словно отмахиваясь от нахлынувшего оцепенения, Данте в два шага преодолел расстояние до мольберта, укрытого тяжелым покрывалом, напоминающим саван. Он знал, сколь ревностно Риккардо оберегал свои незавершенные полотна, словно тайну, не подлежащую ни суждению, ни состраданию, и сколь болезненно переносил взгляд зрителя в тот миг, когда краска еще жива, а замысел едва очерчен. И он нарочно шел на это, желая уязвить брата столь же остро, как был только что задет сам.       Риккардо не сделал ни шага, лишь сжал кулаки, так что костяшки вспыхнули белизной, словно изнутри ладоней просвечивала кость. Рисование, как он сам признавался, позволяло ему касаться тончайшей грани между прошлым и настоящим, между настоящим и будущим — той грани, что навсегда останется недосягаемой для прочих смертных.        Мольберт обнажился. Риккардо тяжело вздохнул. Данте же в удивлении отошел от холста.       — Грации.        Пред ним предстала незаконченная картина, где запечатлены были три хариты — три богини, три дочери Зевса и Евриномы, три девушки в лёгких античных одеждах, сотканных, казалось, из самого южного ветра. Их писали не раз и до рождения Риккардо, и после, как признанные мастера, так и те, чьи имена затерялись в веках. Проведя немало времени в библиотеке за чтением древнегреческой и древнеримской мифологии, Данте, заядлый скептик и циник, был ошеломлен. Прекрасное, даже в его глазах, обретало в этой картине неоспоримую власть.       Талия, несомненно, была той, чьи белокурые волосы мягко обрамляли лицо, светлое и тихое, как майский полдень, с карими глазами, полными милосердия. Благостная покровительница цветущей зелени, веселого настроения и оживших садов.       Ефросина, смуглая, темноглазая, с явным южным обликом, с чертами, в которых сквозил тосканский или сицилийский акцент, смотрела на Данте неотрывно. В ее взгляде было слишком много понимания, чтобы чувствовать себя спокойно. Она будто знала о нем нечто, чего он сам предпочел бы не знать.       Аглая улыбалась. Тонкие, изогнутые брови, прищур, в котором играла насмешка — не жестокая, но острая, — и глаза, зелёные, как трава после ливня. Волосы ее, рыжие, точно медь, с лёгкой волной, напоминали о холодных шотландских склонах и кострах на вершинах холмов.        Отчего-то, глядя на двух последних девушек, Данте, всегда знающий, чего хочет, и с завидной лёгкостью отличающий в обществе очаровательных дам от попросту красивых, не мог понять, кто из них вызывал в нем больше чувств. Казалось, он знал их не только по внешности, будто встречал прежде, в иной жизни или в снах. И к каждой из них он уже испытывал странное, не поддающееся классификации влечение.       — Я когда-нибудь говорил, что у вас талант, дорогой виконт?       — Пару раз невзначай бывало.       — Что же, вынужден повториться, — сказал Данте, не показав виду, что только что сам отвлекся от темы самым бесцеремонным образом. Все же он счел нужным ответить на вопрос, который брат, по всей видимости, задал риторически. — Да, именно потому я и не хотел бы здесь оставаться. Еще вчера твое предложение было бы отклонено без колебаний, а его обладатель отправлен куда подальше от Италии, исключительно в порядке братской любви. Скажем, в самый эпицентр развивающихся событий на фоне благополучного объединения Королевства и недавнего присоединения Венеции.       — Упомянув об этом в прошедшем времени, ты, вероятно, решил сменить точку зрения.       — Возьму еще один грех на душу и признаю: в проницательности тебе, увы, нет равных, — с легким вздохом проговорил Данте, сделав вид, что не заметил, как Риккардо закатил глаза. — Так и быть. Останемся вдвоем. Отпустим прислугу и с великой радостью устроим погром на заднем дворе. Дева Мария, признаюсь, с детства мечтал снести первый этаж до основания.        Он медленно поднес кончики пальцев к губам, будто благословляя эту мысль, но дальнейшие фантазии решил оставить при себе.        Данте не покидало странное ощущение: в поведении всегда немногословного брата было нечто неестественное — слишком много внимания, слишком мало колкостей. Не то чтобы Риккардо вдруг раскаялся в двух годах взаимных обвинений, но сама мысль, что они, по обоюдному молчаливому согласию, провели больше часа вдвоем, без свидетелей и без попыток сбежать от разговора, казалась достойной дурной поэмы. Мир не знал более отважных самоубийц.       — Предложение сомнительное, но, так и быть, принимается, — на губах Риккардо мелькнула едва заметная улыбка. — Честно сказать, в моей голове образ Ефросины здесь больше напоминал Беатриче, чем саму себя. А, судя по твоему взгляду, Беатриче, как и положено, досталась Данте.       Наткнувшись на полный непонимания взгляд брата, он чуть усмехнулся и махнул рукой, словно отгоняя мысль:       — Не бери в голову. У меня не выходит выражаться столь поэтично. Язвительность всегда была вашим уделом, ваша светлость. Я лишь скромный наследник фамильной иронии.        Данте шутливо и одновременно снисходительно поклонился одной головой, отходя в сторону немногочисленных картин, которым была уготована честь не перекочевать в галерею, а остаться в обители своего создателя. Внимание его привлек небольшой семейный портрет, разбередивший старую рану.        С представителями этого рода генетика довольно зло пошутила, благодаря чему вышло так, что братья, обладая весьма похожими чертами лица, цветом глаз и волос, имели небольшую, но в ту же время значительную для мужского самолюбия разницу в росте. Граф страдал видимым лишь ему комплексом: младший брат был выше его ровно на три дюйма. Разглядывая отражение в зеркале, когда им выпал шанс стоять рядом, он не мог не отметить уже тогда, пятнадцать-двадцать лет назад, выделенного противопоставления между двумя потенциальными наследниками, потому как юноша, стоявший рядом с ним, был высок, строен и изящен настолько, насколько могло позволить воображение. Большинство прелестных дам не без интереса разглядывали Риккардо, его мягкие, чуть волнистые темно-каштановые волосы да вечно заигрывающие глубокие шоколадные глаза — семейными вечерами ни единожды проскакивали искромётные шутки, кто из братьев являлся истинным представителем дворянского рода. Что до Данте, мрачного, черноволосого и черноглазого, то они вовсе не стремились его избегать, а скорее наоборот — он не желал видеть подле себя кого-то из представителей их общества. По этой причине — и не только — его обходили стороной если не все, то многие.        Лишь один человек в своё время его не раздражал — напротив, умел извлекать из редких минут взаимного покоя неподдельное удовольствие.       Алессандра Леонора Филанджиери любила своего старшего из двух братьев той самой всепоглощающей, безусловной любовью. То, что разница в возрасте между ними составляла целых тринадцать лет, не мешало брату с сестрой, похожим друг на друга как две капли воды, с упоением проводить время наедине и наслаждаться вниманием высшего дворянского общества с обеих сторон.        Счастье, как известно, редко задерживается надолго. Будучи приглашенной на лето в гости в Венецию, Лалла — словно сама юность, воплощенная в порывистом шаге и пунцовых губах — отправилась навстречу неизвестности с широкой улыбкой. Прошёл почти месяц, прежде чем во владениях графа Ладзаро Филанджиери стало известно: дом, где гостила их единственная дочь, обрушился ночью вместе с шатким мостом, на котором и был возведен. Остались только обломки, и семье даже некого было хоронить. Это была страшная утрата и для родителей, и для братьев.        Обратив внимание на застывший взгляд Данте, прикованный к небольшому холсту, Риккардо отложил кисточку и подошел с грустной улыбкой.       — Я помню, ты не раз говорил, что, бросая мимолётные взгляды на темноволосых девушек, видишь в них только ее, какой она могла бы вырасти, — тихо заговорил он. — Лалла была рождена для счастья… а оно оказалось таким недолгим. Хочется верить, что и после всего случившегося на ее губах осталась та самая улыбка.       — Конечно, осталась, — невольно давая волю чувствам в дань воспоминаниям о светлом образе сестры, ответил Данте. — Ей едва исполнилось четырнадцать, а дети, умершие до двадцати, попадают в рай. Нам с тобой туда дорога заказана.       — Кто знает, ваша светлость… — Риккардо подошел ближе, осторожно обняв брата за плечи. — Может, ей и нужно было освободиться от нашей фамилии, чтобы найти покой. Поэтому будет неразумно называть ее полное имя сейчас, спустя столько лет. Она ведь давно уже с ними. Долго ждала встречи.       — Нареченная нашим светлым ангелом Алессандра. Единственная из мертвых, что связывает нас с миром живых.        Один наклонился, а второй поднял голову выше. Прислонившись лбом ко лбу, они дали беззвучную клятву держаться вместе всегда и во всем, не обращая внимания на внешние обстоятельства, какими бы сложными они ни были. У них было всё и не было ничего. В этой странной, вытянутой во времени жизни у них оставалось только одно — беречь друг друга и то, что связывало их сильнее любых слов.

***

Лето 1856 года Римская республика

       Архитектура Европы вступила в девятнадцатый век под знаком строгого классицизма, но вскоре стала преломляться сквозь призму эклектики, различно воплощаясь в каждой из стран. Поместье в окрестностях Рима, несмотря на треволнения, что не первый год сотрясали город, оставалось неизменным. Его стены сохраняли ту же приятную свежесть и тот самый розоватый оттенок, что на рассвете напоминал мякоть арбуза, когда сад, покрытый росой, словно облекался в полосатую корку. Само поместье в такие часы казалось лакомым куском, предназначенным для любимцев судьбы. А судьба некоторых одаривает особенно щедро.        Пытаясь передать масляными красками игру света на виноградной грозди, Риккардо вздохнул с легкой досадой. Солнце, неумолимо сдвигаясь, разрушало задуманный им светотеневой рисунок. Было очевидно, продолжать работу — значит испортить картину. Отложив кисть, он прищурился и внимательно оглядел предметы перед собой. На одну из груш, чуть порозовевших сбоку, уже опустилась муха — вестница прерванной работы.       «Да, и в арбузах бывают косточки», — мелькнуло у него в голове. Это сравнение поместья с большой сочной ягодой принадлежало ему и вызывало лишь недоумение у семьи. Он улыбнулся уголком губ и небрежно отогнал насекомое. Конечно, можно было бы изобразить и ее, но недостатков достаточно и за пределами холста.       — Милый, ты опять витал в облаках и даже не заметил, как мы вернулись, — сестра на цыпочках прошла по каменным плитам веранды и наклонилась к его уху. — Я мчалась без передышки, мне нужно тебе кое-что сказать.        Порывистая, стремительная и не способная побыть спокойной и пяти минут, по словам матери, Алессандра могла быть бомбой или динамитом замедленного действия еще до их изобретения. Унаследовав темные, почти черные кудри от родственников по женской линии, девочка в вечном нетерпении сдувала их с лица, когда они мешали смотреть антрацитовым глазкам. Кожа от постоянного пребывания на солнце к ее тринадцати годам приобрела настолько смуглый оттенок, что делала ребенка больше похожим на цыганку, чем на итальянку. Причудливым образом именно в ней, а не в старших братьях смешались во взрывную смесь самые опасные и буйные родительские корни. Как только крошка Лалла научилась ходить и говорить, гувернеры и прислуга тщетно пытались отыскать проказницу, которую душу тянула то в дальний сад, то на скотный двор. Отец приходил в ужас, когда понимал, что дочери требуется как минимум три платья в день уже в четырехлетнем возрасте; глаза же матери, наполненные любовью, в шоке следили за тем, как беспокойные пальчики обрывают ее драгоценные камелии и амариллисы. Подсчитывая нанесенный дому ущерб этим бедоносным созданием и делая прогнозы на будущее, все обитатели поместья боялись представить, что будет, когда она вырастет. Однако по мере взросления Алессандра, достигнув пика своей активности в пять лет, когда животные в страхе забивались в самые дальние углы, постепенно успокаивалась и к четырнадцатому году жизни оставила серпантин и взрывной праздник лишь в своем характере, не в поступках. Несмотря на это обстоятельство, выживший скот всё так же спешил уйти с её пути, помня свои мучения.       — Мама поддалась на наши уговоры и заказала для меня муслиновое платье нежно-розового цвета, — поднимая измученную горсть винограда и по очереди срывая с нее сладкие плоды, радостно сообщила девочка. Риккардо невольно усмехнулся, вспоминая свои арбузные фантазии такого же оттенка. — Ткань такая тонкая, что скользит по коже, как маленькое перышко. Данте согласился с этим сравнением, но сказал, что цвет китайской розы придает моему лицу болезненность, что он мне не идет.       — Не сомневаюсь, что он действительно так сказал, — спешно протерев испачканные зелеными красками ладони, он решил, что завтра в саду найдет другие модели для натюрморта, и присоединился к проголодавшейся сестре. — По правде сказать, не понимаю, зачем он ездил с тобой и мамой в ателье, когда, по его собственным словам, это пустая трата времени.       — Боже милостивый, вы похожи на бесцеремонно пожирающих всё на своем пути варваров. Фрукты страдают, — на веранде появился третий участник — уставшая от долгой поездки и утомленная дневной жарой женщина. Борясь с соблазном присоединиться к незапланированной трапезе, она легко ударила детей по рукам. — Устроим перекус на восточной террасе, если вы дадите слово больше так себя не вести. Я попрошу накрыть стол и скажу вашему отцу.        Ласковым движением убрав с глаз дочери действующие на её закаленные югом нервы черные волосы, она вернулась в дом.        В тот год Элизабетте Филанджиери исполнилось сорок шесть лет, но очевидных признаков старость проявлять не спешила. Так же, как и во время венчания, во время наследования титула благодаря любимому мужу, её добрые и искренние глаза озаряли мир жизнерадостностью и неподдельной привязанностью ко всему, что её окружало. В каштановых волосах, цвет которых унаследовал младший сын, а текстуру и форму — единственная дочь, уже успели затеряться серебристые пряди, однако её точеная, словно у хрупкой статуэтки, фигура могла грезиться многим девушкам. Дальняя смесь ирландцев, испанцев и итальянцев в крови этой женщины сделала из нее героиню фантастических историй, лесную нимфу или богиню всего живого. В начале века, когда её взяли в жены в такое известное семейство из-за большого приданого, а вовсе не из-за обилия чувств, юная девушка и подумать не могла, что в их союзе её ждет счастье — то тихое семейное счастье, которое женщины ищут в легких романах и не находят в реальной жизни. С любовью она относилась не только к мужу и трем детям, но и к поместью, к трехэтажному дому с чердаком для слуг, к саду, которым занималась самолично, — к каждой детали этого особого, вечно солнечного мира её привязанность была одинаково сильна. Поэтому Элизабетта сводила брови вместе, когда гости без разрешения принимались изучать её коллекцию французских фарфоровых статуэток, скрещивала руки на груди, слыша звон разбитой посуды, и готова была плакать от проказ Алессандры десять и восемь лет назад. Она была истинной хозяйкой.        Задержавшись на конюшне, Данте хотел проведать свою светлохвостую арабскую красавицу и извиниться перед ней, что сегодня поездки верхом отменяются. Он и сам не до конца понимал, что побудило его присоединиться к матери и сестре в изнуряющей поездке, однако непрекращающиеся мелкие беспорядки сердили. На каждом углу уверяли, что Италия непременно объединится, и в тех же закоулках находились люди, противящиеся этому. Мерзость подобных разговоров не должна была касаться ни одной из женщин, поэтому он, молодой мужчина и титулованный виконт, сделал всё возможное, чтобы они вернулись раньше запланированного. Гладя лошадь по носу, он чувствовал, что всё позади, что он вернулся домой.        Если месяцы шли в правильном порядке, то приближался возраст, когда ему следовало жениться, ведь меньше, чем через полгода, старшему сыну четы Филанджиери будет двадцать шесть лет. Элизабетта, деликатная и предпочитающая не торопить события, никогда с ним об этом не говорила, хотя достаточно часто думала о продолжении рода, будущих внуках. Разумеется, и он, и младший брат проводили время в обществе молодых девушек и, в отличие от большинства людей своего возраста, не предпочитали ему истинно мужскую компанию. Будучи наследниками достойного состояния, они могли себе позволить не искать обладательниц большого приданого и ждали настоящего чувства. Не все могли и могут позволить себе такую роскошь — жениться по любви.       — Ладзаро, милый, мы собирались устроить с детьми скромное чаепитие на террасе, — найдя супруга, как и всегда, за бумагами на ведение хозяйства, графиня посмела нарушить его покой и, приблизившись, провела сквозь тонкие пальцы его жесткие седые волосы. — Стоит рассчитывать, что ты присоединишься? Не оставишь нас вчетвером?       — Ты всегда можешь рассчитывать на меня, Лисетта, — медленно, полностью погруженный в свои мысли, ответил мужчина, на долю секунды обнимая её за талию. — Нам надо поговорить.       — Время терпит, сделаем это вечером.        Поймав взгляд жены, он согласно кивнул и не отводил от её точеного силуэта глаз, пока вслед за серой ажурной юбкой не закрылась дверь библиотеки. Будучи старше этой женщины всего на семь лет, граф чувствовал себя с ней на равных и понимал, что она должна занимать не меньшее положение в иерархии поместья. Она безукоризненно исполняла всё, о чем бы Ладзаро ни попросил, а он, в свою очередь идя на уступки, соглашался с внесенными ею предложениями, если таковые возникали в их разговорах. Идя под венец в лоне римской католической церкви под руку с девушкой, окруженной ореолом то ли своих пушистых волос, то ли неподдельной добродетели, он и не мечтал, что она способна сделать его счастливым и показать, что это счастье заключается в тепле семейного очага и любимых людях рядом.        Будущий наследник рода графов де Филанджиери родился в самом начале девятнадцатого века, в 1803 году, когда Наполеон разрезал Европу, словно именинный пирог. Старший из детей, он и стал графом. Ладзаро был истинным итальянцем как по чистоте крови, так и по характеру, так и по постоянному пребыванию в пригороде Рима, в этих стенах вечного города, хотя не имел ничего против посещения других стран Старого Света. Смуглого и по молодости черноволосого мужчину нельзя было назвать чересчур привлекательным из-за его низкого роста, и крупного для овального лица носа, и далеко не идеальной фигуры, однако в нем чувствовалась особая порода людей, которые знают, как привлечь к себе внимание. Ту же черту, не отдавая себе в том отчета, невольно перенял его старший сын, к которому граф предъявлял, по мнению супруги, для кого дети занимали одинаково всё сердце, завышенные требования. Он видел в Данте образец идеального хозяина и дворянина, со снисхождением и скрытой гордостью смотрел на картины Риккардо и обожал Алессандру, позволяя и разрешая ей куда больше, что свойственно всем отцам в отношении дочерей.        Он предпочитал не обсуждать этот вопрос со своей женой, которая, как он знал, готова была поддержать и дать ему совет в любом вопросе, но большая часть состояния должна была отойти их старшему сыну. Этот факт тревожил и ночами мог довести до бессонницы, однако, как бы ни были велики опасения мужчины на его счет, пойти против долга благородства он не мог. Молодой виконт с готовностью приходил ему на помощь, помогал отцу искать решение возникающих проблем, и упрекать его в том, что однажды он не сможет вести хозяйство, было бы кощунством. В то же время действия первого наследника были чисто механическими, а глаза — поддернутыми пеленой скуки: казалось, ему не по душе провести всю жизнь в Европе. Творческими задатками среди их детей был наделен каждый ребенок, и потому в моменты разбора бумаг и подсчета земель графства Данте также терзало вдохновение, которое приходилось скрывать от прагматичного отца. Тот, как уже было сказано, не понимая чужих интересов и недоговаривая, боялся перемен, которые были неизбежны, ибо никто не имеет права на вечную жизнь.        Терраса, о которой было столько разговоров среди членов благовоспитанного семейства, представляла собой нечто, больше похожее на летнюю столовую для легких послеобеденных перекусов в узком кругу. В этой комнате, едва ли не единственной во всем поместье, были живы элементы упорядоченного рококо, создавая причудливую композицию с веяниями последних лет. Хозяева придерживались той золотой середины, либеральной стороны жизни, где позволяли себе время от времени поддаться модному течению или, напротив, остаться наедине со старыми традициями. За столом, пережившим свою лучшую пору почти что в эпоху Ренессанса, пренебрегая правилами приличия, сидела младшая дочь, занимавшаяся вышивкой кружевом. Младший из её старших братьев, увлекшись поеданием земляники, о чем-то столь занимательно и шутливо с ней спорил, что умудрился испачкать только что вымытые пальцы. Им, казалось Данте и его ревности обоих, никто больше не требовался, он все же нарушил разговор тет-а-тет.       — Дева Мария, что привело вас к разногласию?       — Прими мою сторону, молю, — сестра при звуке его голоса спешно отложила свое занятие, чтобы получить новую дозу любимых объятий. — Рики говорит, что маме от меня и без того досталось сполна, чтобы сейчас рвать в саду цветы, которые так подходят к моему новому платью.       — Цветы, цвета и женщины, — засмеялся Риккардо.       — Благими намерениями вымощена дорога вовсе не в место сплетения всех дорог, — в тон ему, назидательно, промолвил виконт, игриво дергая сестру за черный локон.        Девочка, уже собираясь обидеться и обвинить своих главных защитников и рыцарей в предательстве вселенского масштаба, передумала так быстро, как все юные особы её возраста, и растаяла, когда один коснулся её собранных в прическу волос, а второй протянул на ладони красную ягоду. Сколько она себя помнила, братья не выказывали ей никакого отвращения или раздражения, что так знакомо младшим детям, несмотря на то что один был её старше на десять, а другой — подумать страшно! — на целых тринадцать лет. Проказница не нуждалась в штате прислуги, внимательно следившей за её шалостями в доме и за его пределами, когда за её опеку брались другие дети, преисполненные нежных чувств, желания помочь и выставить очередное происшествие в лучшем свете перед бдительным родительским взором.       — Надеюсь, вы за эти пять минут не успели натворить ничего, что повлекло бы за собой угрозу вашему здоровью, — мать возникла на пороге так тихо, что они втроем не сразу успели спрятать в одинаковых глазах вину за покушение на её драгоценные цветы. — Иногда кажется, что надежды бессмысленны. Что произошло?       — Некоторых происшествий удается избежать еще на стадии коварного замысла, мама, — старший сын, чувствуя давление этого старшинства, помог Элизабетте сесть за стол на привычное для нее место во главе. Протянув ей стакан воды, он поспешил сменить тему на более светскую: — Вы всё еще думаете, что будет дождь?       — Дождя не будет, но гром и молнии можно ожидать, если ты не пожелаешь мне рассказать, что ты забыл в городе, — подал голос вошедший отец. — Сомневаюсь, что наши женщины настолько безответственны, чтобы нуждаться в контроле даже при покупке платьев.        Самая молодая представительница семьи была настолько мила и настолько умела постоять за себя, что имела основание стать очаровательной суфражисткой, родись она на пятьдесят лет позже. Алессандра, привыкшая, привлекая к себе внимание, сводить гнев отца на нет и тем самым уберегать брата от гибели, и теперь увела разговор в сторону, принявшись описывать графу чудесный цвет своего будущего платья. Годами и веками установлено, что ничто не способно так смягчить сердце сурового отца, как появление на свет дочери — драгоценного лепестка, которому он подарит всю свою нежность.        Рассеянно наблюдая за беседой их троих, Риккардо со своей проницательностью заметил неловкость матери, вытесненной за пределы этого круга. Женщина, казалось, внимательно слушает, но мысли её были далеко, о чем свидетельствовала отрешенность в привычном взгляде. Смеркалось, и темнеющее небо отражалось в её глазах, не в силах погасить их мягкий огонь. Стоило графине переместиться на кушетку и слегка поежиться, как младший сын и истинный дамский угодник, по её мнению, поспешил накинуть на её плечи легкую ткань. Мать была для него королевой, и молодой человек был уверен, что прекраснее на этой земле женщины не найти. Она вежливо попросила его присесть рядом.       — Вы хорошо себя чувствуете? — вежливо осведомился Риккардо.       — Тебе, солнце, я могу признаться, что их размолвки рано или поздно сведут с ума, — настороженно сведя брови, Элизабетта отвела от лица сына прядь волос и не могла не заметить, что он снова щуриться. — Если бы Ладзаро стал менее требовательным, а Данте поступился некоторых своих принципов, то они могли бы осознать, что настолько похожи, что затевать ссоры бесполезно.        Она оставила при себе мнение, что младший сын в той же степени похож на нее саму, оставляя без предмета сравнения третьего ребенка. Разумеется, мы уже упоминали, что любовь этой женщины обладала истинно королевским размахом, и для каждого она могла найти место внутри своей памяти и души, но с Риккардо помимо этого их связывало безграничное понимание. Он был готов молиться на мать, и она это принимала, перед сном думая о его счастье. Такая любовь — небесный дар и плод долгих лет, долгих усилий людей с обеих сторон; такая любовь не способна на зависть и затаенную обиду, оставаясь предельно откровенной.        Его, выделяющегося на фоне черноволосых отца, брата и младшей сестры и действительно больше похожего на мать даже по внешним признакам, вполне можно было окрестить заблудившимся рыцарем, опоздавшего со своим рождением на пару столетий. Иногда графиня против своей воли задавалась вопросом, почему все дети приобрели в свой багаж знаний абсолютно разные жизненные ценности. Молодой человек, который был младше Данте на два с половиной года и не имел с ним общих интересов, был для него лучшим другом и лучшим братом, пред кем меркли силуэты всех остальных его приятелей. В его достоинствах и крылись все его недостатки, ибо он был учтив, обходителен и любознателен, с детства приобретя привычку выражать все свои эмоции, положительные и отрицательные, на холсте. В очередной раз поддавшись на уговоры, что лучше нее музы не найти, мать с улыбкой соглашалась позировать, где-то на краю сознания отмечая, что у его идеальной спутницы жизни это выходило бы куда лучше. Элизабетта не просто знала, а видела, что его полюбит любая женщина, если она достаточно благоразумна и романтична, что свойственно большей части созданий женского пола. Только бедный мальчик тщетно искал в лицах, знакомых и нет, то, при виде которого он вздрогнет и поймет, что большего счастья нельзя и желать.       — Данте, — женщина, вспомнив произошедший в вечном городе инцидент, на мгновение замолчала, — так настаивал сопровождать нас лично, что я поначалу испугалась, но, прошу тебя, не иронизируй на этот счет. Если бы его там не было, не думаю, что мы с Лаллой вернулись бы домой в целости и сохранности.       — В Риме по-прежнему беспокойства? — получив в ответ немой кивок матери, Риккардо сочувствующе сжал её руку и оглянулся в сторону брата. Тот, оставленный графом наедине с сестрой, о чем-то оживленно с ней перешептывался, в моменты особой радости кормя девочку виноградом. — Его предчувствие беды сыграло свою роль и пришло вам на помощь, а всё оттого, что он высоко ставит вас обеих. Вы и сами знаете.       — Лаллу выше.        Алессандра по-детски рассмеялась, вызвав у обоих собеседников и холодную дрожь, и радость от осознания присутствия такого человека рядом с собой. За прохладными напитками и свежими фруктами тем жарким временем между днем и вечером счастливая семья обладала драгоценным мигом настоящего, имя которому — жизнь. Никто из них не тосковал по прошлому, сидя у открытого окна и ожидая его возвращения, и не спешил жить, стремясь догнать будущее, поэтому мог считаться счастливым. Ни родителям, ни детям не было дано знать, что в следующем году дом покинет самый светлый и самый непоседливый темноволосый ангел; что через одиннадцать лет, вслед за ней, на безоблачные небеса отправится старшее поколение, а оставшиеся в компании друг друга молодые люди станут узниками родового проклятья. Не только умение жить в настоящем, но и неспособность знать свое будущее делает человека счастливее, чем его способны сделать все земные сокровища.        Тогда, за сто лет до пожара, который превратил роскошь поместья в пепелище, и за сто пятьдесят до бесповоротной заброшенности сада, в коридоре была организована галерея семейных портретов. Не секрет, что в некоторых случаях словесное описание лучше того, которое способен создать художник, однако последние три принадлежали руке Риккардо, почему лучшего нельзя было и желать. Автопортреты не так часто хорошо получаются, из-за чего он считал свой неудачным, видя, как сильно он отличается от брата и сестры. Милая девочка вопреки своей непоседливости и здесь, под красками его рук, вышла чарующе, обворожительно, за что стоило возносить похвалу её столь юному возрасту. Их одинаковые черные глаза были способны испепелить случайного зрителя. Излишне сощурившись, излишне поджав тонкие губы, Данте выглядел на своем полотне будто бы неестественно, совершенно не походя на свой реальный облик, словно скрывая за ним удручающее будущее для себя самого. Возможно, он, способный чувствовать беды уже тогда, стремился предупредить и передать какое-то послание.