Эксперимент

Электрические заряды пульсировали на запястьях. Точка, где игла вонзается в кожу, — обычно при соприкосновении острия железа люди вздрагивали, кричали; особенно стойкие — сжимали зубы и молчали. Каждый испытывал боль. Якуши не чувствовал ничего. Лишь мягкое покалывающее тепло, где проходила яркая вена на предплечье. Конечности вязли в призрачном анабиозе, вызванным лошадиной дозой препаратов. Веки поднимались неохотно, поддрагивая и норовя закрыться. Мир волновался морем цветных пятен: без очков Якуши нечетко различал предметы, особенно вблизи. Тянулось время. Рядом не раздавалось ни шороха и, хотя память о минувших событиях разворачивалась внутри головы размытой, местами разорванной лентой, беспокойство не циркулировало по крови парня. Это — последствие седативных? Или… Запах хлорки. Примесь легкой сырости. Флёр лекарств. Это место, куда он всегда возвращался. Оплот его спокойствия. Это Звук. Его дом. Тик-так. Шаги немного шаркающие как следствие столкновение ребристой подошвы сандалий отокаге и относительно ровного пола. Импульс в груди непривычно слабый. Нет комка в горле. Не слезятся глаза. Не прерывается дыхание. Сон? Иллюзия? Обман? Все-таки успокоительное. Очки аккуратно легли на лицо. Якуши приоткрыл губы. Слова автоматического приветсвия ниндзя Звука своего отокаге и — когда-то — желанной возможности начать диалог — растаяли на языке и скатились назад к гландам. Волевая походка, уверенный взгляд, давящая аура по-прежнему отличали саннина от тысяч других шиноби, но Кабуто всегда выцеплял главное. Излишняя бледность. Воспаленные глаза. Но обычные инфекции не властны над учеником третьего хокаге. Покраснение — не причина болезни. От предположения, что отокаге плакал, медик схватил ртом воздух. Орочимару плакал, Орочимару способен на слезы… Саннин присел на кровать. Непривычно тихий, совсем не доминирующий, он слабо усмехался, вглядываясь в медика так, словно в этом мире существовал лишь он. Повышение кровяного давления, частое дыхание, непроизвольное сокращение надбровных и окологлазных мышц лица — признаки подступающего к горлу плача всколыхнули пустоту ненадолго. Успокоительное нивелировало способность ощущать сильные эмоции. Оно действует не слишком долго. Общая дозировка — не больше часа. Орочимару недавно вколол препарат. Зачем? Произошло что-то ужасное? Настолько, что даже он — Кабуто Якуши — сможет потерять контроль? Ладонь покоилась на лбу медика. Поглаживала. — Твоя психика не осознала произошедшее с Кимимаро. Пока… — Я помню, — заспорил медик, — как я понял: это конец. Боль. Я и боролся… Кабуто замолчал. Воспоминания раскалывались и рассыпались, не желали выстроиться в одну картину. Отокаге поджал губы до красных росчерков на коже. Этот потерянный, заплывший, бессмысленный взгляд. Снова. Как тогда. — Кагуя воздействовал на самые опасные для тела точки. Чудо, что ты выжил. Радостная новость не окрыляла. Настораживала, как и болезненно тихий голос, как и напряженная поза, как и глубокий выдох — такой делают перед шагом в пропасть. — Ты больше не ниндзя, — Орочимару опустил голову. Продолжил шепотом: — Каналы чакры разорваны до такой степени, что восстановить их не под силу никому. Кабуто не слушал. Кабуто молчал. Кабуто не видел перед собой ничего. Никогда. Никогда. Никогда. Буквы перемещались, пропадали и снова неизменно острыми кольями втыкались под ногти, в нервы, в сердце. Какой смысл в жизни, если все могущество и гениальность сокрыты в слове «чакра», которая никогда не подчинится тебе снова? Якуши зарыдал. Голова отокаге прильнула к груди медика, мягко, нежно и медленно потираясь о нее. Кабуто задрожал. Слезы, сопли, прикосновения — ничто не заботило его. Он больше никто. Не шпион. Не лекарь. Не правая рука. Не шиноби. Названия, статусы и имена, за которые он так жадно цеплялся; персональные точки опоры для подкрепления собственной значимости исчезли. Разлетелись пеплом по воздуху. Без своих навыков нет ему применения. Без своих навыков он не выйдет за пределы Звука: Коноха наверняка внесла его в списки нукенинов. Нет места, где бы он остался в полной безопасности, пожалуй, кроме этого убежища. Беспомощным и бессильным инвалидом ему останется лишь уповать на волю своего господина, из-за которого он так много потерял. Как же это жалко. Унизительно. Зависимо. — Просто убейте меня, — выдавленно сквозь слезы, — я не вынесу собственной никчемности. Неспособности защититься. Неспособности дать отбор. Неспособности спасти пациента. — Убить свою любовь? Оглушительная тишина. — Не обесценивай себя, — продолжил Орочимару после продолжительной паузы. — Знания все еще при тебе. Ты не будешь больше шпионом, но по-прежнему будешь участвовать в управлении деревней и в проведении эскпериментов. На самом деле, до ухода в Песок, большая часть обязанностей, из-за которых я так ценил тебя, была выполнена без чакры. Утешения саннина — человека, никогда не обращавшегося с подчиненными мягко, — топили Кабуто под грузом отчаяния. Мужчина стоял рядом с кроватью и Якуши с трудом дотянулся до отокаге, чтобы толкнуть того в бок. Легко. Очень легко, но это движение высосало все силы медика. — Уходите, — прошептал Кабуто и сорвался на крик: — Убирайтесь! Убирайтесь… Пожалуйста… Отокаге стиснул плечи парня. — Я останусь. Как и ты. Тоже. Рядом со мной. Медик рассмеялся громко. Хрипло. Изломанно. Спросил невероятно тихо: — Зачем? Орочимару грустно усмехнулся. — Потому что ты нужен мне. Весь. Целиком. Любым. Весь зрачок, каждый сосуд, роговица, белок — все склеивалось из неверия. — Пусть ты и не веришь мне, ведь я сам всегда оценивал людей по их выгодности для Звука или себя, но знай: для меня Кабуто Якуши — тот, ради кого можно отбросить любое правило или принцип. Реакции — ноль. Кабуто продолжал не шевелиться, чуть хмурить брови, прикусывать губы. Орочимару моргнул. Вокруг вертикального зрачка выстроились алые узкие треугольники — рисунок мангеке-шарингана. — В домике Кимимаро, — имя, выплюнутое с презрением, — я поверил в твою смерть. Пробуждение мангеке — следсвие разрыва вдадельцем шарингана привязанности к самому дорогому человеку. — Мои глаза — дар и проклятье. Они не забудут напомнить мне о том, что я совершил с тобой; не позволят отпустить чувство вины. Сокровенное желание обернулось для меня персональным наказанием. — Вы достигли своей цели, — невпопад и сбивчиво. — Слишком, — мужчина прикоснулся своим лбом ко лбу парня, — слишком большой ценой. Отокаге очертил языком чужие губы. Скользнул внутрь языком. Якуши обмяк. Расслабился. Он не сопротивлялся, но и не отвечал. Саннин прилег рядом. Прислонился щекой к груди медика. Обхватил руками тонкую талию. — Просто не покидай меня и сделаю для тебя все, что в моих силах.