Эксперимент

Якуши куклой валялся на кушетке уже третью неделю. Физическое состояние парня застыло в стагнации. Ни вверх, ни вниз. Ни вправо, ни влево. Парень выздоровел, но оставался безвольной молчаливой оболочкой, не осуществлявшей никаких действий. Сухой. Безжизненной. Серой и холодной. Отокаге предполагал гиперболизированную реакцию на новость о потере чакры, поэтому и вколол седативное. Однако медик всегда демонстрировал необычайную стрессоустойчивость и Орочимару надеялся, что вскоре Кабуто придет в норму. Напрасно. Саннин множество раз совершенно справедливо убеждал парня в своей ценности. Кабуто даже без чакры был уникальным стратегом, оставался первоклассным аналитиком и манипулятором, владельцем огромного массива знаний. Кабуто — единственный, в кого отокаге по-настоящему влюбился и в ком по-настоящему нуждался. Орочимару повторял это и повторял. Компенсировал прошлое, в котором он игнорировал медика, не отвечал на вопросы парня, замалчивал проблемы. Отокаге извинялся за содеянное. Не напрямую: он никогда не сказал бы вслух «Прости меня», но словами и поступками и говорил это ежесекундно. Прости. Прости. Пожалуйста, прости. Якуши жмурился, невпопад кивал, натянуто улыбался, но со сжатых уголков губ и отведенного в сторону взгляда мужчина считывал обиду, все еще таившуюся в сердце парня. Орочимару рассыпался. Орочимару старался. Орочимару натыкался на ледяные острые иглы — детали брони, выкованной вокруг души медика. Орочимару все сильнее раздражался, чувствую себя мягким горохом, бьющимся о бетонную стену. Обычно саннин навещал Кабуто несколько раз в день. Сегодня зашел впервые, бросив рядом с парнем папку бумаг. Якуши шевельнулся. Акуратно вытащил листки. — Что это? — ослабевшим голосом спросил медик, прекрасно зная ответ. — Фальшивые документы, — медленно, четко и холодно. — Я позабочусь о твоем жаловании и месте проживания. Об узнаваемости тоже не беспокойся: дальше Звука я тебя не отпущу, а здесь ты в безопасности. В остальном, — отокаге прикрыл веки на пару секунд, — выбирай свой путь и партнера сам. Удерживать рядом насильно я не намерен. Мыщцы лица парня одеревенели. Равнодушие саннина наложило гипс на щеки, брови, ноги, грудь — на все существо Якуши; заморозило конечности в одном положении. Орочимару порывисто развернулся. Он так давно ждал хоть какой-то смены эмоций от парня, что оказался к ней не готов. Разозленный, опечаленный и разочарованный взгляд. Сжатые в немом несогласии кулаки. — Я зайду попозже. — Нет, — крик на грани шепота: голос Кабуто охрип за дни молчания. — Нет, — повторил медик медленно. Орочимару замер. Скрипнул зубами. В два шага подошел к парню, притянул к себе за грудки и прошипел: — Ты даже своим дыханием выказывал ко мне отвращение, — темные глаза ошеломленно распахнулись. — Показывал, насколько я тебе безразличен и неприятен. Когда же я решился отпустить тебя, то слышу «нет»? Кабуто сглотнул. Ответил хрипло: — Мне действительно нужно время, чтобы решить, как жить дальше. Но, — медик сжал пальцами чужой рукав. — Даже если вокруг Вас тысячи людей я не соглашусь отпустить Вас. Только не добровольно. Я, — пауза, — просто не смогу. — Пропадут ли однажды безразличные мне «другие люди» из твоей головы? — зацепился отокаге за главное. — Мне. Нужен. Только. Ты, — сквозь зубы. Губы саннина слились с губами Якуши. Длинные пальцы проворно спустились вниз, к животу, оградили обтянутые тонкой кожей ребра. Орочимару с ногами забрался на кровать. Змей заскользил по чужому телу, по прижимаясь к Кабуто, по отодвигаясь от него. Якуши застигли врасплох действия мужчины. От ошеломления и яростного резкого возбуждения — своего и чужого — он даже не успел подумать о сопротивлении. Медик застонал от соприкосновения с сильными бедрами, тонкими, но такими могущественными руками, от падавших на лицо и грудь длинных черных волос. Парня выгнуло, когда воздужденный член Орочимару потерся о его пах. Он замотал головой, пытаясь разогнать окутавший все его существо жар и смущение. Щеки залило алым. Штаны Кабуто проворно стянули вниз вместе с бельем. Медик инстинктивно сжал ноги вместе, отвернулся в сторону, присел, свернувшись в комок. Саннин цокнул, потянул парня за запястье и опрокинул назад: спиной на кровать. Губами отокаге вел дорожку от живота к коленям возлюбленного: через тазобедренные косточки, быстрый поцелуй чужого члена и укусы на внутренней стороне бедер. В Якуши скрестились две составляющие: та, что сглатывала вязкую слюну и прятала робевшиий от циркулировавшего по крови наслаждения и смущения взгляд, и та, что не сдерживала хриплые стоны и все послушнее выгибалась в такт ритму, что задавал саннин. Теплые ладони исчезли. Кабуто словно выброшенная на берег рыба ухватился за простыни, отстраненно отслеживая передвижение обнаженной фигуры. Орочимару вернулся быстро. Щелкнул крышкой небольшого тюбика. Что это? — Вазилин, — Кабуто не сразу понял, что задал вопрос вслух. Медик поднял брови. В суженном сознании быстрыми змейками пробежала мысль: для лечения вазилин был не нужен. В палатах это вещество обычно не хранят. Ноги раздвинули. Все рассуждения Якуши испарились, все внимание сосредоточилось на медленно распирающим нутро влажном пальце. Парень погрузился в нараставший дискомфорт. В бешено бивший по сосудам от перевозбуждения пульс. В страх, неловкость, предвкушение. Он боялся, но ждал и жаждал продолжения, чтобы забыться от препарировавших его мозг тревожных мыслей, чтобы развеять беспокойство саннина и отвлечься от собственного. Медик обнял Орочимару робко и аккуратно. Саннин ухмыльнулся, добавил второй палец в анус Якуши. Якуши жмурился, сжимал простыни ослабевшими руками, судорожно извивался, сглатывал спускавшиеся по щекам слезы. Третий палец. Орочимару хмурился: поддавался напряжению Якуши. Гладил член медика, выписывал рисунки на его животе. Ловил своим взглядом метавшийся по потолку взор медика: глазами хотел сказать «Успокойся. Все хорошо». Якуши сжал зубы. — Быстрее, — взмолился медик. Терпеть затянувшуюся растяжку было невмоготу: саннин действовал медленно, вдумчиво и основательно. — Как скажешь, — безропотно подчинился Орочимару, облизнувшись. Вытащил пальцы и завалился на Кабуто. Ногти медика вонзились в спину отокаге. Саннин одну ногу парня прижал к кушетку, вторую — к своей талии и начал размеренно вдалбливаться внутрь медика. Пурпурный румянил изящное тело: окрашивал в розовый покрытую засосами шею и даже переходил на грудь. Орочимару сжал зубами сосок Якуши. Царапнул клыком и ускорил темп. Медик заметался на казавшейся неустойчивой поверхности, отчаянно хватаясь за ближайшую к нему опору — плечи мужчины. Громкий стон сбился, когда рука саннина погладила член Якуши. Несильно сжала. Очертила головку. Спустилась вниз. Поднялась вверх. Медик хрипел: из-за криков и слишком сильной нагрузки на горло, которое в последние недели он использовал разве что для принятие пищи, его голос сорвался. Рвано задышав, парень изогнулся, излившись спермой себе и Орочимару на живот. Конечности Кабуто обмякли. Руки и ноги отказывались принимать устойчивое положение: они просто упали на кровать. Отокаге замер, заворожённый картиной «Якуши после оргазма» и вскоре последовал за парнем. Затопленные негой и приятной усталостью тела саннина и медика прижались друг к другу, спасаясь от сквозняка, никогда не исчезавшего из подземелий. Отокаге приподнялся. — Ты всё ещё намерен остаться рядом со мной? — А Вы готовы к тому, что я мертвой хваткой вцеплюсь в Вас и никому не отдам? — тихо и недовольно заявил Якуши. Орочимару невольно улыбнулся. Он слишком давно желал увидеть хотя бы тень прежнего Кабуто — язвительного юноши, свои искренние мысли раскрывавшего только под маскировкой сарказма, шутки или насмешки. А ещё — рядом с ним. — Наконец-то ты вернулся, — прилёг Орочимару, закрыв глаза. Медик вдохнул пропитанный запахом секса и пота воздух. Отвернулся. Потопил под веками печаль и горечь. Орочимару заботился о нем слишком долго и Якуши не хотел снова давать отокаге поводов для беспокойства. Кабуто похоронит боль глубоко внутри себя, скроет ее за прежней преданностью и любовью. Никогда не спросит себя вслух: достоин ли он по-прежнему быть правой рукой Орочимару? Справится ли с этой ношей без чакры? И самое главное — простит ли он когда-нибудь саннина за то, что тот воспользовался им как марионеткой ради мангеке-шарингана, дёргал за чувства как за ниточки?