Лондон. Музыка. Дожди

It most be the angels on a rampage Должно быть, ангелы взбунтовались. They're taking matters into their own hands Они берут все в свои руки. Sunrise Avenue - Angels on a Rampage

Величественный Кенсингтон готовится к завтраку. В просторных столовых безупречные горничные с усердием, достойным королевской семьи, расставляют приборы и посуду на белоснежные скатерти. Через десяток минут хозяева здешних домов пригубят первый за день кофе, спешно пролистают утренние газеты и отбудут по делам, покинув свою респектабельную недвижимость на вышколенный домашний персонал. Последние в свою очередь приложат максимум усилий, чтобы жизнь их весьма состоятельных нанимателей была избавлена от малейших забот и хлопот. В этих домах холодильники всегда полны продуктов, машины сияют даже в дождливый день, а на антикварном буфете XVIII века не найти ни пылинки. Мои родители, несмотря на весьма демократичные взгляды на жизнь и современное общество, без персонала тоже не обходятся. Справедливости ради стоит признать, что без Марты не только их, но и моя жизнь строилась бы иначе. Она появилась в нашем доме около десяти лет назад, сначала на пару часов в день, а после того, как мама и папа окончательно перебрались в Кенсингтон, без неё и вовсе стало не обойтись, поэтому теперь одна из спален их дома принадлежит ей. За это время из сорокалетней польки с ужасным произношением и невыносимо большим количеством шипящих пани* превратилась в пятидесятилетнюю женщину неопределенной национальности, без которой в этом доме уже не обойтись. Хотя стоит признать очевидный прогресс: шипящих в её речи заметно поубавилось. Я вошла в дом менее четверти часа назад, уже успела получить свой кофе, выслушать последние новости и обновить в памяти даты рождения нескольких ближайших родственников, которых следовало не забывать поздравлять со знаменательными событиями. Марта расставляет чашки, приносит круасcаны, тосты, яичницу и бекон, а я сижу за столом и думаю о событиях вчерашнего дня. Похоже, помимо вещей Алан привез из США в своей дорожной сумке новую партию смятения и сомнений, которыми мой дом и без того наполнен уже больше полугода. Субботний вечер, закончившийся каким-то неловким сексом, плавно перетёк в ночь, большую часть которой я не сомкнула глаз, мучаясь присутствием в моей постели другого человека. Огромная кровать, казавшаяся удобной на протяжении нескольких лет, была тесной, одеяло - жарким, а подушка - высокой. Будущий муж, норовивший обнять и притянуть к себе, даже во сне, вызывал эмоции больше похожие на раздражение, чем на вожделение или умиление, и само понимание этого факта привело к бессоннице, душевным терзаниям и чему-то очень похожему на стыд. Наверное, я просто привыкла к одиночеству. - Доброе утро, милая. Мама приближается и целует меня в щеку. На ней ультрамодный костюм оливкового цвета, волосы тщательно причесаны, а дневной макияж продуман до мелочей. Все это делает строгого профессора значительно моложе и статнее, чем есть на самом деле, и я невольно отмечаю, что мне в умении одеваться и подать себя ещё очень далеко. Каким будет мое поколение через тридцать с лишним лет? Все в тех же джинсах и кедах? - Зачем я вам в такую рань? - Эшли, в это время люди, как правило, завтракают и отправляются на работу. Едва ли это «рань». Мы хотели с тобой поговорить. Подождем папу. Вечером он уезжает в Кент, а нам хотелось поговорить с тобой до этого. - Алан прилетал на выходные, - сообщаю я, в то время как мама наполняет чашку горячим кофе. – Улетел вчера вечером. - Ммм, как романтично. Помню, когда папа за мной ухаживал, все, что мы могли себе позволить, так это один субботний вечер в неделю – славное было время. Это делает каждую встречу особенной, ты ждешь её, вычёркиваешь в календаре дни, а в пятницу замираешь от предвкушения. Жаль, что вы не заехали. Мы были бы рады повидаться с ним. Я киваю, мысленно отодвигая все свои воспоминания и ощущения в самый дальний угол. Его визит был очень неожиданным. Я была к этому попросту не готова. - Доброе утро, Эшли, - входит в столовую папа. – Хорошо, что ты смогла приехать. Хотелось бы кое-что прояснить, - произносит он, и в его руках вместе с газетами мелькает знакомая красная обложка. – Мы с мамой решили, что не можем остаться в стороне от твоего творчества, и прочитали роман. В голове одна за одной проносятся все описанные мной постельные сцены. Особенно те, что связаны с подробным описанием самых откровенных ласк, необычных для секса мест, в том числе танцзала с его зеркалами и станком, отсутствием нижнего белья и множеством весьма интимных подробностей, вроде проникновения языка в те места, где ему быть не полагается. - Вот как, - откликаюсь я и не узнаю собственный голос. Меня бросает то ли в жар, то ли в холод – сразу и не разобрать, – в горле пересыхает. Глоточек кофе, и можно продолжать: - И как вам? Миллион лет назад, когда я писала свой первый фанфик, никто из окружавших меня в реальности людей, и знать не знал, чем увлечена мисс Аберкорн. Анонимность Интернета освободила меня от рамок, приличий, неуверенности в себе, осуждения, страхов, а вместе с ними и от стыда за откровенные фантазии. Первая постельная сцена далась мне с немалым трудом, но постепенно понимание того, как нужно писать о сексе, пришло, и я, как бы странно это ни звучало, добилась определенных успехов на этом сомнительном поприще. Вот только тогда мне и в голову не могло прийти, что спустя какое-то время, обретённая в результате разоблачения слава заставит моих собственных родителей взяться за литературу, которой они сроду не читали. За всё то время, что продавался и издавался роман, ни мама, ни папа не проявили ни малейшего желания заглянуть под обложку. Я не была за это в обиде. С одной стороны, работа занимала почти всю их жизнь, с другой – им обоим были ближе Оруэлл, Диккенс и Голдинг, чем Лессинг, Филдинг и Хорнби, с третьей – глупо было бы желать обратного. Теперь, когда надо мной сгустились тучи, всё то, что я хотела бы оставить за пределами их внимания, выплыло наружу. - Несколько необычно, - откликается папа. – Хотя стоит признать: свой стиль у тебя есть. Хороший слог. Удачные образы. Не затянуто… - … Интересно подобраны направления, - вклинивается мама. – Здорово передана атмосфера танцзала. И ты словно танцуешь вместе с ними… - Но мы не предполагали, что твой роман будет настолько… э-э… Папин лоб покрывается глубокими горизонтальными морщинами, которые вот-вот достанут до лысины, но на выручку приходит мама: - … откровенным, - подсказывает она, и отцовские морщины разглаживаются. …Простыни приятно холодят обнажённую спину. Опытный любовник знает, как довести меня до исступления. Длинные пальцы скользят по напряжённому от долгого ожидания телу, лишь кончиками касаясь нежной кожи. Прикосновение губ оставляет горящие влагой следы, к которым дотрагиваюсь, словно пытаясь удержать исчезающее мгновение. Резкое движение - и я уже лежу животом на подушке, ощущая ягодицами его возбуждение… Стряхиваю с себя первый пришедший на ум отрывок из романа. Откровенных сцен в нём всегда было предостаточно. Мой редактор Дэвид Уодсворт тоже так считал, однако вычеркивать из чернового вариант ничего не стал. - Что ж… - пытаюсь подобрать слова. – Это действительно так. Там много… всего. Ну да, писательница, сразу видно. - А что Алан думает по этому поводу? – беспокоится мама, и до меня доходит, что их беспокойство вызвано заботой о моей будущей семье, а не рамками приличий. - О, он зачитывает мне эти сцены вслух перед сном, - зачем-то выдаю я, не особо представляя, как эта фраза вообще сорвалась с языка. – Всё в порядке. Родители, кажется, испытывают ещё большую неловкость, чем я. Что ж они, наверное, все выходные собирались с духом, чтобы начать этот разговор и в результате не дотерпели до папиного возвращения из поездки. - Но если главный герой, этот актёр… Камбербен… - … Камбербэтч… - Ну да… то… - Нет, Одри – это не я, - озвучиваю свою мантру. Завтрак длится уже целую вечность. Поглядываю на часы. 7.45. Папин водитель, скорее всего, уже в машине. Нехорошо заставлять людей ждать. - Понятно, - заключает отец, залпом выпивая свой кофе, но даже не притрагивается к яичнице с беконом. – Невиновна, - улыбаясь, резюмирует он, легонько хлопнув ладонью по столу. – Мне пора, - говорит он уже маме. – Буду дома завтра к обеду. Марта помогает ему надеть клетчатый пиджак, а затем уже в холле подаёт пальто и портфель. Хлопает входная дверь. Мы с мамой сидим в тишине, понимая, что тема исчерпана, вдаваться в подробности не стоит. Её наверняка тоже уже ждут. - Эшли, мне очень жаль, что ты тогда упала. Очень жаль. - Мам, мы обсуждали это сотни раз. Ничего не вернуть. Что уж теперь… - Это была очень опасная поддержка, и ты это знала. И все равно решила делать. Сейчас я учу своих студентов верно оценивать свои возможности и не рисковать понапрасну. Никакой элемент танца не должен стоит танцовщику здоровья или жизни. А вот тебя этому научить не смогла. - Если так рассуждать, то и ча-ча-ча опасен для лодыжек. Я бы и сейчас ту хореографию не меняла. Было здорово. А мне просто немного не повезло. Танец из моего прошлого, завершившийся травмой спины, долгим курсом восстановления и полной растерянностью от незнания, чем буду заниматься в будущем, обсуждался в этом доме в течение года. Он был равно восхитителен и сложен настолько, что оказался мне не под силу. Жизнь тогда круто сменила курс. Пришлось оставить позади всё, что я умела и любила. Тот год тяжело дался не только мне, но и моим родителям, особенно маме. Десятилетиями работая с танцовщиками, она как никто другой знала, что есть травмы, после которых в танцзал уже не возвращаются. Для меня всё сложилось в общем-то неплохо. Правда, к тому моменту, когда вернуться было можно, я уже заканчивала третий курс юридического факультета, и, выбирая между тем, как правильно, и как хочется, осталась в университете. - Большинство современных танцев включают в себя опасные трюки, сложные поддержки, демонстрацию невероятно опасных элементов или и вовсе потрясывание ягодицами, - произносит мама, пускаясь в рассуждения. - Заметен тот, кто удивляет возможностями и красотой человеческого тела, а не тот, кто умеет слышать музыку, выстраивать образы, вдумчиво протанцовывать историю. Люди разучились ценить момент ожидания. Танцы становятся всё более насыщенными, толпа не хочет видеть однообразных шагов, им нужно больше зрелищности, больше информации, постоянное напряжение, кульминация. Исчезла красота. Хореография превратилась в трюкачество. Впрочем, как и многое в этом мире. Мне жаль, что твоя танцевальная история не сложилась. Ты не успела в полно мере насладиться собственными возможностями, вниманием зрителя. Не смогла реализовать свой потенциал. Если бы всё это у тебя было, твое творческое начало не искало бы выход в писательстве. Сейчас бы все для тебя было иначе. Для тебя и для Алана.

***

Кэб медленно увозит меня из Кенсингтона. Я могла остаться и провести день в родительском доме, но вместо этого тороплюсь в Хэмпстед, где меня никто не ждет. Удачное для поездки по городу время уже миновало, и мы попали в самый час пик с его постоянными спутниками: недовольством, шумом и бранью. Мама считает, что писательство – мой вариант компенсации за нетворческую профессию. Пусть так. Уже будучи студенткой я постепенно вернулась в танцзал, но исключительно как любитель. Какое-то время ушло на то, чтобы вернуться в форму, и я даже стала походить на себя прежнюю, но запала не хватило, и почти полтора года назад увлечение фанфиками вытеснило всё иное. Едва ли я смогу найти в себе силы и подобрать нужные слова, чтобы объяснить очевидное: ни танцы, ни сцена, ни музыка не заставят исписать сотни страниц и посвятить их одному единственному человеку. Жажда самореализации вряд ли мотивирует просиживать сотни часов за изучением нескончаемого потока фото, десятков часов видео и сотен интернет-страниц. Желание творить не разрушит прочных, устоявшихся отношений. … Воскресное утро подкрадывается тихо и незаметно. Первые лучи солнца заглядывают в спальню, а значит, мучениям конец и можно вставать. Бессонная ночь обернулась для меня головной болью и невероятной усталостью, навалившейся на плечи. Прибывая в полудреме, я пытаюсь вспомнить, если ли в доме таблетка аспирина и поможет ли она от колокола, звенящего в голове. С закрытыми глазами прислушиваюсь к звукам в доме. Тихо-тихо. Только Бенедикт немного посапывает, шумно вдыхая воздух… Бенедикт?! Резко сажусь в кровати и пытаюсь понять, что происходит. Сердце бешено колотится где-то в горле, участившиеся дыхание и пульс сходятся, кажется, в одной точке в области желудка. Я оглядываюсь, верчу головой, словно очнувшись от дурного сна. Баюкавшая меня в своих объятиях дрёма сыграла злую шутку. Все как обычно. Часы тикают на прикроватной тумбочке. Одеяло немного сползло с кровати. Дверь в коридор приоткрыта. Рядом безмятежно спит будущий муж. Стараясь ни произвести ни звука, соскальзываю с кровати и направляюсь в душ. Плотно притворяю за собой дверь комнаты и босиком семеню в ванную. Что бы это ни было, такое повториться не должно. Душевая кабина кажется мне спасительным кораблём, который унесет от всех проблем. С силой дёргаю краны, колючий поток холодной, не успевшей нагреться воды обрушивается на меня сверху вниз, приводя в чувство. Сердцебиение выравнивается. Паника отступает. Это просто сон. Приснилось. С кем не бывает. Чертов Камбербэтч! *Пани - польский вариант вежливого обращения к женщине.