Лондон. Музыка. Дожди

When the lights go out and leave you standing in the dark Когда свет погаснет и оставит тебя стоять в темноте, No one ever told you this would be so hard Никто не говорил тебе, что это будет так сложно... I know you think your fire's burning out Я знаю, ты думаешь, что твой огонь выгорел, But I still see it shining through Но я всё ещё вижу твоё внутреннее свечение, You got it in you Это есть в тебе… Banners - Got It in You

Вспышки фотокамер крошечными молниями освещают красную ковровую дорожку. В холодном свете прожекторов публика высматривает «звезд» и ждёт героев вечера - Бенедикта Камбербэтча и Амелию Хоуп. В этом особом освещении ноги становятся длиннее, спины - прямее, улыбки – ослепительнее. Нарочитая роскошь вечерних нарядов обойдёт весь мир, что-то попадёт на обложки, другое – в скабрезные рейтинги, третье – сотрется из памяти. Папарацци щёлкают затворами всякий раз, когда кто-то появляется напротив них и, сделав дюжину кадров, тут же просматривают материал, чтобы ещё раз убедиться в правильности настроек. Не зная всех имён, они делают снимки про запас, будто разогревая объективы перед большим фотосетом. Камеры стрекочут, как механические насекомые, чей завод вот-вот закончится, и, ухватив кусочек чьей-то жизни, замолкают, повисая на шеях владельцев. В общем гуле толпы эти звуки выделяются своим нечеловеческим происхождением, будто на лужайке собрались миллионы сверчков-переростков. - Вот это размах! Посмотри, там танцоры! Детка, не знаю, каким получился фильм, но к премьере они подготовились по полной программе. Мы стоим чуть поодаль, рассматривая путь, по которому нам предстоит пройти. Проход похож на гусеницу, выстроенную из ограждений для поклонников и прессы. Там, где он расширяется, видно паркетный настил и импровизирующих танцовщиков; в узких местах, за ограждениями, похожими на металлические балкончики, теснятся репортеры. Линзы камер, направленных на гостей вечера, отливают синеватым цветом; репортеры, пробегают глазами по заготовкам вопросов. Может быть, это и не главный фильм года, но рейтинги ожидания, раскормленные любовью к подглядыванию и скандалом, вознесли танцевальную мелодраму на небывалую высоту, куда-то, где почивают на лаврах, безусловные лидеры проката - многомиллионные голливудские франшизы. - Как ощущения? – косится на меня Люк. - Дай мне пару минут. Мы приехали слишком рано, основная часть гостей будет позже. Этот момент не сравнится ни с чем. Кажется, ещё неделю назад я строчила диалоги у себя в блоге, публиковала главы и выпрашивала у читателей отзывы, ещё вчера – слушала обвинения в плагиате и не могла посмотреть в глаза Бенедикту. Сейчас – мне нужно сделать шаг и войти в зал, где на экране оживут мои герои, где на экране – он. И я не зевака, не случайный зритель, не поклонница, которой достались хорошие места. Я не ночевала в очереди, не выискивала дату премьеры, я – часть того мира, который был для меня Зазеркальем. Надо вдохнуть поглубже. Надо впитать момент. - Слушай, что ты так переживаешь? Я чувствую, как колотится твоё сердце. - А твоё зевнуло и улеглось спать? - Детка, я горжусь тобой. Горжусь как никогда. Идём? Я опираюсь на его руку, поправляю платье и делаю шаг вперед. Мой кавалер прибыл из Нью-Йорка всего несколько часов назад, перекинув смокинг через одну руку, букетик гортензий – через другую. Звук шагов тает в ковровом покрытии и возбуждённом ожидании толпы. Здесь меня знают немногие, но папарацци поднимают орудия и публика отзывается криками. Мы замираем у баннера с лицами Александра и Одри, и несколько минут улыбаемся всем камерам подряд. Фотографы одеты почти одинаково, в серо-бежевые пиджаки с белыми рубашками, поверх которых синеют ланъярды. С этого ракурса они чем-то напоминают семейство сурикатов, с поблескивающими на свету объективами вместо глаз. Люк улыбается всё шире и обнимает меня за талию. Где-то за нашими спинами, на баннере, есть моё имя. Оно написано небольшим шрифтом, не по центру и не притягивает взгляд. Но оно там: автор сценария – Эшли Аберкорн, по книге Эшли Аберкорн «Для кого-то». И я отлично помню для кого. - Эшли, отлично выглядите! – кричит кто-то из журналистов. - Она знает, - громко отзывается Люк, наконец-то отлипая от точки. – Чувствую себя рок-звездой, - говорит он мне. – Знаешь, пиши сценарии почаще, мне здесь нравится. - Дай мне пережить эту премьеру. - Детка, тебе надо выпить. Расслабься, тебя здесь любят. - Боюсь, что поклонники – очень ветреные натуры. Их любовь легко растерять. - Любовь в принципе легко растерять. Ничто не вечно, но это же не повод отказываться от романа. - Ты так ничего и не сказал по поводу Алана. - А я должен что-то говорить? Тебе решать, с кем провести жизнь. По-моему вы и так долго продержались. Он для тебя слишком… прагматичный. А ты живёшь порывами, эмоциями. Вдохновением. Алан для тебя как универ – островок стабильности во время землетрясения, часть патриархальных представлений о том, как нужно жить. Но ты в универе и ты сейчас - две разные Эшли. Посмотри на себя. Ты звезда! - Жаль, что ты не сказал мне этого до помолвки. - Не делай из людей привычку. Ты так врастаешь в окружающий мир, что отрыв ранит тебя, как дерево, которому отсекли корни. Лондон, Хэмпстед, танцы, Алан – ты настолько привязана к своей зоне комфорта, что забываешь: по ту сторону стены тоже есть мир. Расстались? Отлично! Долой университетские привычки! Ты по своей воле решила попробовать что-то другое. Это хорошие перемены. Книга, фильм – это тоже перемены. Ты снова сказала миру «я есть» - это очень смелый шаг. Ему нужны карьера, где есть ступеньки и статус. Там всё понятно. Твоя фамилия в списке партнёров, на вывеске – жизнь удалась. А в твоём мире всё размыто и нет границ. Для одних гений, для других - бездарность. Шаткое положение. Нестабильный доход. Ему в голову не приходило, когда он увидел тебя придавленной страницами учебников, что перед ним – звезда. Ты звезда, Эшли, ты всегда ею была. И не важно, как давно ты не танцуешь. Подойдешь к ним? – кивает он на девушек, протягивающих мою книгу из-за ограждения. - Надо же. Я не думала, что… Конечно. Они платят мне зарплату. Публика оживает. Мы подходим поближе, и я принимаюсь за дело. Знакомых лиц не видно, но они все знают меня, интересуются, как дела, и настроены благодушно. «От Э.Аберкорн с благодарностью». - Выскочка, - вырывается у кого-то, стоящего поодаль. Выкрик прорывается через перешёптывание голосов и исчезает в толпе. - Она же украла у него жизнь! Зачем вы суете ей эти книжонки? Это же паскудство! Девушки, стоящие поближе ко мне оглядываются, но всё так же улыбаются мне. Я гоню от себя мысли, но хорошее настроение улетучивается, как воздух из проколотой шины. Люк пожимает плечами, мол, подумаешь, что такого случилось, и протягивает мне руку, чтобы идти дальше. Тяжёлый ком падает на плечи, придавливая меня к земле. Я позаимствовала чужую жизнь, чтобы сделать ярче свою? Люк придерживает дверь в холл кинотеатра, и брошенные кем-то слова остаются снаружи. В ожидании основной части нас угощают шампанским (английское игристое, ненавижу его) и ни к чему не обязывающими разговорами. Похвала и поздравления сыплются на меня как конфетти на детском празднике. Мы останавливаемся на лестнице, ведущей на второй этаж. Отсюда хорошо видно дорожку, но при этом мало кто обращает внимание на нас. Люк небрежно опирается на перила, потягивая шампанское и рассуждая о состоятельности кинобизнеса. - Привет! Поздравляю тебя с тем, что мы это сделали, - говорит мне кто-то голосом Дэниела Ковальски. Его волосы вымыты и тщательно уложены, на лице нет ни единой щетинки, никаких пятен, крошек, ворса, даже ногти аккуратно подпилены, и он ничего не жуёт, не пьет кофе. Итальянский костюм ушит по фигуре, брюки правильной длины, а на ногах сияющие чистотой оксфорды. Я точно попала в Зазеркалье. - Не смотри на меня так, - не выдерживает тот разглядываний. – Это и моя премьера. Мы можем поговорить? - Мы пытались. Ничего не вышло. Тебя стошнило на Льюисса и немного забрызгало Фрая. Люк неизящно булькает шампанским и, застыв с поднятой бровью, переводит взгляд с Дэни на меня и обратно. - Да, и я прошу прощения за тот инцидент. Не дай мне сгореть от стыда прямо в этом чёртовом костюме. Он кучу денег стоил. - Э-э… Я Люк, и я принесу вам, ребята, выпить. - Ему воды. Без газа и лимона. Можно из-под крана. В туалете. Люк удаляется. Я разглядываю Ковальски, будто вижу в первый раз. Хотя, пожалуй, таким я и правда вижу его в первый раз. Оказывается, что стоило его хорошенько отмыть и побрить, как под слоем грязи нашёлся вполне симпатичный парень, даже симпатичнее того, с которым я гуляла по Портобелло Роуд. Или всё дело в костюме? - Эшли, прости меня. Я был в плохой форме и, наверное, наговорил всякой фигни. Я почти ничего не помню и мне ужасно стыдно, что ты застала меня в таком состоянии. Дэни выглядит растерянным, как подросток, застуканный за воровством спиртного из родительского бара. Наказания не миновать, позорный путь повиновения придётся пройти до конца. - Застала? То есть это не в первый раз? - Послушай, Аберкорн, - поднимает он ладонь, - твой мир… - Да-да, другой, я поняла это ещё из прошлой беседы. Пронизан пиаром и фальшью. Естественно, твоя жизнь несёт в себе намного больше смыслов: из пива, интеллектуальных запоев и полным философского смысла пьяным бредом оскорблённого творца. - Я понял, я тебя обидел, - опускает Дэни голову вниз. - Да. Но форма была несколько иной. - Слушай, я был невменяем. И мне стыдно. И я прошу прощения. Давай оставим это позади? Не хочу, чтобы ты дулась на меня за то, чего я даже не помню. Мы круто поработали, как бы я не набедокурил. Давай отпразднуем. Останемся друзьями? - В прошлую нашу встречу тебя дружеские чувства не одолевали. Что изменилось? - Надеюсь, что я. Эшли. Не все пишут, как ты. - Да, я помню, я блогер, которому незаслуженно повезло. Пожалуй, останусь тет-а-тет со своей удачей. Я должна вернуться к Люку. Но Ковальски преграждает мне путь. - Мы уже это обсуждали. С тех пор, как вышла твоя книга, ты писатель. Я не хотел тебя обижать, но я чертовски завидую. Посмотри вокруг: всё, что происходит, все эти люди вокруг, фильм – ты это сделала сама. Что бы я не говорил и не думал, я всего лишь твой соавтор. И я здесь на шаг позади. Чем больше я стараюсь повысить ставки, тем хуже выходит. Я не хочу терять твою дружбу из-за одной пьянки. Народу прибавляется. По дорожке в сопровождении свиты вышагивает Стивен Уайнбергер. Появление главных актёров не за горами. - Дэни, я не могу закрыть глаза и сделать вид, что ничего не было. Осадок всё равно останется. Зрелище было довольно мерзкое. - Я пью, когда мне паршиво. Это же Лондон – здесь пабов больше, чем людей. - И ты решил выпить всё пиво в городе? Дэни хмурится и разглядывает ботинки. И вроде сказать мне больше нечего, но в памяти всплывает воспоминание, и я решаюсь: - Скажи лучше, что ты знаешь, о публикации моей книги? - А что я могу знать? - В пьяном виде ты был откровеннее. - Эшли, я сам не помню, что нёс. - Ты говорил, что моё мнение никому неинтересно, а я всего лишь расходный материал для издательства. - Все мы - расходный материал. Это же бизнес. Он так устроен. Я знаю, что Кэтрин Вудворд не так проста, а издательство сделаёт всё, что угодно, лишь бы продажи ползли вверх. Если ты в чём-то сомневаешься, то не сомневайся – это так и есть. Самое невероятное. Любое подозрение. Кейти – карьеристка с невероятными амбициями. Просторный кабинет с панорамными окнами и секретарша в передней – это то, что она видит во снах. Если ты всерьез решила искать того, кто обошёл твой контракт, то ищи там. В непричастность Кейти я не верю. - Кейти… Ты говоришь о ней как…. - А, это. Ну да, - Ковальски вздыхает, словно силясь выговорить что-то. – Она старается это не афишировать. Мы были женаты. Целых два года. Увы, я не столь безупречен, не ношу костюмы галстук. Ещё у меня нет крутого офиса, оплачиваемых представительских расходов, и гонорары мои не подходят для покупки жилья в Челси. Ну не смотри ты на меня так! Моё удивление маскирует появление Люка: - Пришлось, сказать, что он беременный, чтобы заполучить это, - протягивает Люк стакан с водой. – Так что ты уж не подведи, - говорит он Дэни, который кивает, стряхивая с себя воспоминания о семейной жизни. - Столкнулся с твоим агентом. Кэтрин, кажется? Она меня не узнала, но сказала, что хочет поздравить тебя лично. Так, замерев между двумя мужчинами, меня настигает появление третьего. На красной ковровой дорожке появляется Бен. Отсюда его фигура кажется ещё более худощавой и высокой. Его приветствуют громче, чем остальных, девушки кричат и тянут руки с блокнотами и моим романом. Он замирает у баннера, позволяя фотографам сделать нужное количество кадров, и медленно меняет позы. Главный герой вечера свеж, бодр, улыбчив и обаятелен. Ещё вчера он сетовал, что дни премьер в большинстве своем нудные и утомительные, но сейчас сияет, будто это лучший день в его жизни. Бен, одетый в черно-белый смокинг, поправляет покосившуюся бабочку и позерствует на камеру. Его стилист постоянно подсовывает что-нибудь запоминающееся, модное, но консерватор-клиент регулярно выбирает скучную нафталиновую классику, в которой выглядит бесподобно. Хелен, его агент, и кто-то из организаторов, показывают ему, куда идти, где встать и с кем поговорить. Всё происходящее выглядит сумбурным, хаотичным, актёра тянут то в одну, то в другую сторону, то оттесняют к баннеру, то показывают, что журналистский интерес иссяк и можно подойти к поклонницам. Камбербэтч следует указаниям, расточает улыбки, машет и благодарит всех, кто встречается ему на пути. Он двигается по дорожке зигзагами, то и дело отвлекаясь на шумные просьбы поклонниц и рекомендации едва поспевающей за ним на каблуках Хелен. Она подаёт ему воду, что-то шепчет и остаётся чуть позади, когда подопечный попадает в объективы камер. - А вот и Камбербэтч, - констатирует Дэни. – Ладно, увидимся. С водой появление Кэтрин мне не пережить. Аберкорн, Люк, встретимся в зале. - Что это с ним? – провожает его взглядом Люк. - Хроническая непереносимость идеальной жизни. - Как у многих из нас, верно?