Лондон. Музыка. Дожди

Из зеркала на меня смотрит совсем другая Эшли Аберкорн. В ней есть что-то хищное, что-то беспутное и что-то вульгарное. И все в ней – слишком. Я рассматриваю её лицо битый час в разных поверхностях и ракурсах и нахожу всё больше недостатков. Угольно-черные глаза, нарочито небрежная укладка, нюд на губах - должно быть естественно, но получилось слишком старательно, нет легкости. Цвет лица напоминает модный в нулевых автозагар, на котором проступают глубокие бороздки мимических морщин. Я пытаюсь переключиться на что-то другое. Лобби отеля почти пуст, немногочисленные постояльцы ведут неторопливые разговоры в полголоса и обсуждают ровно две вещи: предстоящий «Золотой Глобус» и прошедшее Рождество. Пахнет кофе и чем-то травяным, я подавляю зевок. Здешний климат и здешний часовой пояс не для меня. - Детка, кто ж тебя так? Люк садится напротив и опирается локтем на стол. Его левая рука подпирает гладковыбритую щёку, вторая пристраивает рядом со мной букетик белых роз. Он наклоняет голову, вертит ею так и сяк, будто пытается найти удачный угол обзора, и, судя по всему, приходит к тому же выводу, что и я: с лицом у Эшли Аберкорн черти что. - Визажист, которого предоставили Бену. Я смотрю на своё отражение в стеклянной столешнице. В ней расплывчатое пятно. - То есть он тоже такого неестественного желтого оттенка? – откидывается Люк на спинку мягкого белого кресла на высоких ножках. Он сверкает зубами и загаром, как и большинство аборигенов. - Не знаю, с утра его не видела. - Не хочешь всё это смыть? – очерчивает он пальцем овал лица. - Уже поздно. Накраситься заново я не успею, и у меня нет с собой столько косметики. - Просто смой с себя все и накрась заново глаза и губы. Лучше чистая кожа, чем это. Эти румяна не для тебя. - Я вижу. Поздно. Будем считать, что это сценический грим. - Для травести, если только. Или для китайского театра. - Люк. - Почему ты не велела ей всё переделать? Раньше у тебя не было с этим проблем. - Раньше я не была девушкой «звезды». Теперь любое моё слово может спровоцировать агрессию. На прошлой неделе Бен показал средний палец девушке, которая фотографировала его из-под стола в пабе, и это превратилось в международный скандал. Девушка оказалась кореянкой и обвинила его в расизме в своём Твиттере. Азиатский фандом накрыл холивар. Много речей в духе «он должен быть нам благодарен, мерзкий англикашка». Так что я стараюсь помалкивать. И потом она так радовалась, что поработала с Беном, так нахваливала роман и фильм, и мне показалось неуместным… - Детка, если человек плохо сделал свою работу, об этом нужно ему сказать. - Чудесно, я учту. Спасибо, что приехал. - Эшли Аберкорн покинула Лондон – это должно быть во всех газетах. Ты в ЛА*, почему бы не прокатиться? Если честно, у одного моего клиента здесь недвижимость, надо кое-то что перепроверить. - И всё равно я рада тебя видеть. - Задержитесь на пару дней? - Нет, у Бена съёмки в Германии, улетаем завтра вечерним рейсом. Он в Берлин, я домой. - Долгий перелет ради пары суток в городе? Ты ли это? - «Золотой Глобус». Первый совместный выход в свет. Возможность повидаться с тобой. - Раньше ты бы на такое не согласилась. Привела кучу, в общем-то, рациональных доводов и была бы права. Я рад, что ты покидаешь зону комфорта вместе с ним, но так тебя надолго не хватит. - И все же я попытаюсь. Я не могу игнорировать его интересы. - Главное, не забывать про свои. Успела посмотреть город? - Только окрестности. Мы прилетели вчера утром, и Бен сразу отправился на интервью. Я немного прогулялась, съела бургер. Я плохой турист. Вообще-то у нас был запланирован ужин в каком-то популярном месте, но всё отменилось. - И ты весь день провела в номере? - Нууу… Не весь. Мне не хотелось. - Помнишь, как-то в Турине мы всю ночь бродили по городу, а под утро нас чуть не ограбил какой-то бродяга? - А ты пытался на итальянском объяснить, что у нас всего пятьдесят евро на двоих, но перепутал числительные. - И мы еле ноги унесли. Да, веселые были времена. - Теперь я веселюсь чуть иначе. Смотри. Я запускаю на телефоне приложение с птичкой и сую Люку под нос плод моего вчерашнего безделья – аккаунт Миссис Попкорн. Страничка, оформленная в голубых тонах, загружается за доли секунды. - Твой Твитер? С экрана в глаза Люку смотрит моё смеющееся лицо. Судя по прическе и макияжу, снимок был сделан на премьере фильма, и выглядела я там намного лучше, чем сегодня. - Не мой, я – Мисс Попкорн, не Миссис. Она вылезла у меня в рекомендациях. Пять сотен подписчиков, 75 твитов и никаких упоминаний, что страничка ведется не мной. - Но тут твое лицо. - В этом и смысл. Всё на этой странице от фотографий до геометок сделано так, будто это и правда я. Теперь у меня тоже есть фанаты. Вчера вечером почитала твиты. Это даже символично: когда-то я придумывала, что сказал бы Бенедикт-Александр, а сейчас кто-то делает тоже со мной. - То есть кто-то делает вид, что это ты? - В каком-то роде. Мир соцсетей – удивительная штука, пара букв способна устроить жуткую путаницу. Люк скролит страницу, останавливается на одних твитах и пропускает другие. Его лицо становится недовольным, брови то сьезжают к переносице, то поднимаются к волосам. Там есть, чем зачитаться: Хэмпстед, «Золотой Глобус», выбор нижнего белья и кубики на прессе Бенедикта. Охват тем обширный. Двойник даже на комментарии отвечает, в том числе те, что не требуют ответа. Осмелевшие подписчики от робкого «Передавай привет БК» переходят к пошлому «А правда, что размер ноги это +\- длина члена?». Аудитория, не дождавшись официального объявления, всё решила без нас. Беглый просмотр читателей окончательно портит настроение – некоторые ники мне заочно знакомы. Получается, Мисс им стало мало? Зачем кому-то Миссис с откровенными постами в свеженьком трехмесячном аккаунте? - Лучший секс в жизни! И почему туалеты в самолётах такие маленькие? Кто-нибудь в курсе? Б заставил мой копчик страдать. - Что? - Это новый твит. Смотри. Он возвращает телефон, и правда, свеженький пост. Мои брови тоже оживают. Мисс Попкорн галочки-подтверждения не имеет. Миссис Попкорн в подробностях из 146 символов рассказывает всем о своей (моей!) вымышленной сексуальной жизни. Прежние твиты были скромнее, не иначе, как где-то уже бродит сплетня, что мы прилетели сюда вместе. - Получается, кто-то крадет твой ник? – не дав мне возмутиться вслух, друг поворачивает телефон к себе. - Формально нет. Мисс и Миссис – разница вполне ощутимая, хотя и совпадением такое не назовешь. И как это понимать? – киваю я на телефон, а на самом деле на тот самый пост. – Она же не пишет напрямую «Я Эшли». Это полунамеки, понятные фандому, не больше. - И кто-то может переписываться с ней или с ним, думая, что это ты? - Наверное. Они же спрашивают о Бене, а она отвечает. - И что ты будешь делать? - Не знаю. Вчера мне было плевать - просто чьё-то хобби, а сегодня я в ярости. И что с этим сделаешь? Ничего. Ты бы видел количество Бенедиктов, которых находит поисковик. - Это кража личности. - Или какой-то подросток развлекается. Бороться с этим, как пытаться заклеить скотчем пробоину в судне. - Не пускай это на самотёк. Напиши ей. - Сейчас? Люк вскакивает с места и, присев рядом со мной, чтобы я видела экран, печатает: «Ты кто?». На быстрый ответ мы не надеемся. Посматриваю на часы, мне нельзя опаздывать. «Эшли Аберкорн» - приходит сразу. Люк, не спрашивая, продолжает писать: «Нет, это я Эшли Аберкорн. Во избежание путаницы, удалите, пожалуйста, страницу или используйте своё имя или ник, который не будет созвучен моему». «Это и есть мой ник. Я Эшли». - Все, Люк, хватит. Нам попался тролль. - Ну нет, так я это не оставлю. Он переходит по ссылке «Спам и поддельные учетные записи» и наспех набирает короткое послание в техподдержку. - Пусть удаляют её чертову страницу. - Она ничего не нарушает. Формально. - Ага, всего лишь выдает себя за тебя и вводит людей в заблуждение. Не пускай это на самотёк. А если заметишь что-то странное, иди в полицию. Я киваю и смотрю на часы. - Пора? - Пора. - Повеселитесь сегодня ночью, - прижимает он меня к себе. Его объятия всегда крепкие, настоящие, и стискивает он каждый раз меня так, будто больше всего на свете боится потерять. - И помни, детка, ты звезда. Сколько бы фунтов пудры на тебя не обронили. Девушке секс-символа положено сиять.

***

Девушке секс-символа положено сиять. Я позволяю себе расслабиться. По-настоящему сияет мой кавалер. В свете вспышек он расцветает. Приподнятое настроение, с утра подогреваемое интервью и повышенным вниманием прессы, кофе и лёгким апперитивом, перетекает в эйфорию. Улыбка не сходит с его лица, я улыбаюсь в ответ. Красная дорожка «Золотого Глобуса» полна знаменитостей. Каста сверхлюдей приветствует друг друга. Всё наполнено гротеском: шумные поздравления, крепкие объятия, фонтаны радости и водопады лести. Вокруг многолюдно, за каждым более-менее известным человеком тянется делегация сопровождающих. Хелен и Джордж, американский агент Бенедикта, и ещё кто-то, кого я не знаю, следуют за нами. Бен раздает улыбки направо и налево, постоянно останавливается, чтобы кого-то обнять, лавирует среди толпы, увлекая меня за собой. Его рука сжимает мою, не дает нам распасться на два отдельных атома в этой системе, а я лишь поспеваю за ним и поправляю платье. Шлейф путается между ног, каблуки цепляют деликатную ткань, проступают затяжки и подол выглядит неряшливо. Я останавливаюсь, чтобы поправить наряд, но это не помогает. Умопомрачительные вырезы голливудских див на деле оказываются ещё глубже, и я с трудом отвожу взгляд от груди Эмили Ратаковски, подпирающей платье с таким натиском, будто лиф вот-вот лопнет. Бенедикт замечает, куда я смотрю, и смеется. - Что? Она правда очень красивая. - Девушка? Или грудь? Мы хихикаем, как подростки, пробираемся через гостей и волочим за собой агентов. Людей очень много, буквально не протолкнуться, вокруг неразбериха. Хаос расползается. Фотографы выкрикивают имена, журналисты достают микрофоны, будто из воздуха, десятки камер смотрят на нас безжизненными глазами, и мы позируем прямо там, где стоим. Камбербэтча перехватывает то один жуналист, то другой, я топчусь позади. Может, мне стоит присоединиться к агентам? Или лучше остаться здесь и держать нейтралитет? В качестве компромисса замираю ровно посередине между бойфрендом и его свитой. Организаторы пытаются упорядочить движение, вернуться в хронометраж и напомнить, что вечер только начался: - Мисс, пройдите, пожалуйста, вперед. - Мой спутник где-то здесь. Мне очень жаль, что доставляю неудобства. Меня оттесняют репортеры, потом чужая компания, потом актёры, выстроившиеся в ряд для совместного фото. А Бен все говорит и говорит. Одно интервью, другое, его тянут вперед, стискивают в объятиях. Хелен становится у него за спиной, как телохранитель, но бережет она не тело, а длинный язык мистера Камбербэтча, который регулярно обрушивает на его голову лавину неприятностей. - Ни слова о политике, - слышу, как она напоминает подопечному. Тот кивает, но судя по тому, что агент поста своего не покидает и время от времени кладет ему руку на плечо или дергает за край пиджака, мой граждански активный бойфренд, молчать не собирается. - Потом не жалуйся, когда будешь доставать репортера из своего мусорного бака, - шипит она, мы двигаемся дальше. Бенедикт тянет меня за руку, останавливается в самой гуще людей и под изящные приветствия твердит, как приятно быть в сердце праздника и чествовать достойнейших творцов. Его пальцы то переплетаются с моими, то выскальзывают и исчезают за обтянутыми пиджаками и обнаженными спинами, то нащупывают мою талию, то растворяются в воздухе. В суматохе я переступаю с ноги на ноги, или плетусь вслед за ним, то остаюсь на месте и оглядываюсь на Хелен, когда теряю его затылок из виду. Та остается невозмутимой, говорит с коллегами и всё так же сжимает под мышкой сумочку с припрятанной для клиента бутылкой питьевой воды. Вокруг губы, щеки и скулы тянутся друг к другу, дарят звучные бестелесные поцелуи. Я не знаю, куда себя деть, как встать, чтобы не мешать другим, сжимаю клатч и жду финала. - Мисс, Вы не могли бы пройти чуть дальше? - Обязательно, только дождусь своего спутника. Бен возвращается, чтобы одарить меня прикосновением, улыбнуться кому-то за моей спиной и снова раствориться в приветствиях и собственном восторге. Наконец, мы вместе продвигаемся вперед, к баннерам, где делают официальные снимки. Премия «Золотой Глобус» -подсказывают ровные черные буквы на белом фоне у нас за спинами. - Бенедикт! - Бенедикт! Две-три дюжины фотографов смотрят на нас, а я всё никак не могу справиться с подолом. Ткань, изуродованная затяжками, выглядит бесформенной тряпкой. Я дергаю платье в надежде, что поток поздуха станет мне союзником в этом деле. - Чертово платье, - слетает с губ, - тот, кто его придумал, должен гореть в аду. На выручку приходит Бенедикт. Он приседает на корточки позади меня, чем делает ситуацию по-настоящему голливудской, и аккуратно расправляет шлейф, укладывая его в драпировку. Яростный стрекот камер – папарации получили то, что хотели. Но Камбербэтч на этом не останавливается. Он встает слева от меня, притягивает поближе и целует прямо на глазах у всех этих людей. Прикосновение губ – может быть четверть секуды, и я мысленно прощаюсь с тем временем, когда была незнакомкой рядом с известным актером. Прямая трансляция в Интернет гарантирует моментальность распространения информации. Я борюсь с желанием достать телефон и свериться с мылями фандома. Последние сомнения, которые могли возникнуть у самых стойких bitches, развеяны. - Не надо было перед ними, - сказала я ему, как только мы отошли чуть в сторону. – Это увидят все. - Эшли, ты слишком беспокоишься о том, что происходит. На тебе лица нет. Это всего лишь большая вечеринка. Это не стоит того, чтобы так переживать. Это наша жизнь, это мы должны получать удовольствие. - Это что угодно, но только не наша жизнь. Как ты не понимаешь, это перестаёт быть нашим, когда попадает в Интернет. - И ничего страшного в этом нет. Мне он подарил очень много любви от людей, которых я не знаю. В конце концов, мне он подарил тебя. Мы жили в миле друг от друга бог знает сколько лет и даже не были знакомы. Ты не задумывалась, кем бы ты была сейчас, если бы не блог? Юристом? Ты бы решилась писать и отправить рукопись в издательство? Ты бы смогла получать отказы и снова надеяться на удачу? А теперь давай просто насладимся вечером, - примирительно потянулся он ко мне с объятиями, и его ладони тут же же соскользнули вниз по моей спине и накрыли ягодицы. Я стою спиной к зеленым кустарникам с мелкими листочками, которые служат декорацией и оттеняют алый ковер. Надеюсь, этот жест останется приватным. - Ты специально это делаешь? – подталкиваю я его руки вверх. - Ты смешно хмуришь нос, когда сердишься. - Я серьёзно. Прекрати. Мы говорили об этом. Я не хочу быть именем в списке твоих женщин. Я не хочу быть частью мира, в котором все оживает, как только включается камера. Бенедикт делает серьезное лицо, но уже через секунду, дурачясь, целует меня в нос. Я даже слышу, как в этот момент щелкают камеры. Если завтра у моих ноздрей появится аккаунт в Твиттере, я знаю, кто в этом будет виноват. Среди глянцевых лиц мелькает одно знакомое. - Том? Том! Пока Бенедикт стоит перед очередной камерой, делаю пару шагов сквозь толпу, к нашему хореографу Тому Брауну. - Не ожидала тебя тут увидеть, - обнимаю его. - Могу сказать тоже самое, - смеется он. – Я счастливый «+1». - Ты давно в ЛА? - Нет, только ради этой тусовки. Сейчас у меня работа в Нью-Йорке, предложили классный проект, и я собираю команду. - Поздравляю, это здорово! Танцевальный фильм? - Мюзикл. Буду покорять подмостки. Кстати, здорово, что мы встретились. Я ищу помощника для постановки. Не хочешь снова поработать вместе? - Я не хореограф. Я даже не танцовщица. - С последним я бы поспорил. Я ищу того, чьи танцы созвучны моим. Попробуем вместе донести до публики нашу эстетику. - Спасибо, это приятно слышать и это очень лестное предложение, но это ведь в Нью-Йорке, верно? - Том кивает. – Прости, но это не мой город. Творчество не может родиться там, где тебя все раздражает. Я отказываю по сугубо личным причинам. - Кажется, твоя причина закончила интервью, - ухмыляется хореограф и протягивает руку Бенедикту. – Но ты всё равно подумай. Рад за вас, вы отличная пара. Танцы не врут, да, Эшли? Ваша бачата – чистый секс. Перекидываемся парой слов и расходимся. Первое дельное предложение о работе, той, что была бы мне по плечу, и сразу Нью-Йорк. Какое-то проклятое место.

***

В номер мы возвращаемся ближе к пяти часам утра. Бенедикт покачивается от выпитого и вваливается в двери, забыв пропустить меня вперед. Его бабочка и язык уже давно развязаны, признания в любви адресовываются каждому более-менее знакомому лицу. Наблюдать всё это забавно: чем больше он выпивает, тем беззащитнее выглядит. Едва дверь в ванную комнату закрывается за Беном, я выбираюсь из платья. Шлейф безнадежно изодран каблуками и превратился в тряпку. Забираюсь на кровать в одном белье и выдыхаю. Всё, в общем-то, не так уж плохо. Короткая размолвка по поводу публичного проявления чувств растворилась в вечере, но вредные мысли норовят проскочить в голову. Публичные поцелуи в мои планы не входили, демонстрация чувств на людях - тем более. Ещё бы чуть-чуть и мы поссорились, хотя и не дали проскользнуть в разговоре недовольным ноткам и повышенным тонам. Не будь рядом такого количества людей, разговор перетек бы в более острую форму, и сейчас мы сидели, повернувшись спинами, сердились бы на себя и друг друга. В потоке общего веселья, выпивки и наград личное растворилось, как туман с первыми лучами солнца. В круговороте лиц мелькали почти знакомые и неузнаваемые, а мне изо всех хотелось домой. …- Эшли, Вам необычайно повезло, - подплыла ко мне полная женщина в фиолетовом одеянии с мотком такой же ткани на голове, напоминающем тюрбан. Её руки были усыпаны кольцами, а лицо выглядело значительно моложе шеи и декольте, в котором покачивалась объемная грудь. Я силилась вспомнить, кто она такая и откуда знат моё имя, но на ум так ничего и не пришло. – Потрясающий мужчина. Миллионы – миллионы – поклонниц, а он выбрал Вас. Не задумывались, почему? - Полагаю, Бенедикт не рассматривает меня как поклонницу, - осторожно ответила я. - К тому же этот факт, я имею в виду увлеченность чем-то, не отменяет наших человеческих качеств, верно? Можно любить что и кого угодно, но вряд ли это изменит вашу сущность. - Это характеризует Вас. Можно быть без ума от Лео, от Тома, от Роберта, от кого угодно. Но как разделить очарование актером и очарование мужчиной? - Интерес к образу и интерес к человеку – разные вещи. Мне повезло. За очарованием одним пряталось другое. Более глубокое. - Что ж, уверена, ваша история ещё станет сюжетом для фильма. Всех сейчас интересует одно: что же он нашёл в Вас, выделив из круга актрис, моделей и тусовщиц. Что в Вас такого, что один из самых завидных холостяков планеты пришёл сюда с Вами? Это крайне любопытно! – возбудилась собеседница. Казалось, что она уже успела позабыть, где находится, и смаковала разговор как лучшую сплетню. – Вы чужды этому миру, ничем выдающимся не отметились, и, судя по всему, Ваша карьера писателя на том и закончится. Что же он в Вас рассмотрел? Не обижайтесь, но Вы обычная, - сморщила нос она, и тут же опомнилась, округлила глаза и добавила: - в хорошем смысле слова. Успешные родители, достойная семья, хорошее образование и немалый доход. Фильм, в конце концов. Скучная биография девочки из хорошей семьи. Но Бенедикт не кажется скучным или обычным. Так что же с вами не так? О, Бенедикт, милый, мы как раз болтали с твоей чудесной девушкой, - хихикнула собеседница девичьим смешком. – Вы очень красивая пара, поздравляю. Мадам продолжала рассыпаться в похвалах нашему фильму и костюму Бена. Я улыбалась и пыталась понять, что это было: фарс, шутка или улетевший во Вселенную вопрос, который я сама себе никогда не задала бы. - Эшли, ты в этом платье была великолепна, - выдаёт Бен, едва выйдя из душа. – Самая красивая. Утонченная. Сексуальная. Я очень рад, что ты согласилась пойти. Лучший вечер за минувший год, - он потягивается и ложиться в постель. - Та дама, на вечеринке после премии… - Патрисия? - Не знаю, кто она? - Колумнист какого-то голливудского издания, сейчас не вспомню. Светский хроникер, если так ещё говорят. А что? - Она кое-что сказала, - облизываю губы. – Мысль сводилась к тому, что понятно, почему ты привлекаешь меня, но непонятно, зачем я тебе. - И тебя это расстроило? – он зевает, но поворачивается ко мне лицом. - Я не знаю. Она будто озвучила мысли окружающих о том, что нужен кто-то выдающийся, а не писака из Сети. - Во-первых, я никогда не оценивал женщин по карьерным заслугам. Есть один отвратительный и очевидный факт: вам труднее строить карьеру. Во-вторых, порывы сердца не имеют ничего общего с послужным списком. В-третьих, ты не писака из Сети. Ты талантливый писатель и ещё более талантливая танцовщица, хоть мир и позабыл об этом. Не помню, что там по счету, твоя доброта, твою чуткость, твоя порядочность делают тебя выдающимся человеком, и это куда важнее карьерных высот. И ещё банальность: каждый достоин любви. И не потому, что от него не отвести глаз и не потому, что он пишет лучшие в мире романы, а по факту рождения. И это я должен недоумевать, зачем тебе, такой мягкой и домашней, связывать свою жизнь с тем, кто и дома-то бывает наездами. Поверь, я незавидный вариант, завернутый в упаковку привлекательности. А сверху повязали бантик. - Знаю, примерно десять миллионов женщин по всему миру, которые так не считают. - Эшли, - он получает отрыжку и пару секунд молчит, - извини, кажется, я перебрал. Так вот. Посмотрим на меня со стороны. У меня странное лицо, я разбрасываю вещи, постоянно изображаю кого-то другого да ещё тащу его в дом. Моё расписание заполнено на два года вперед и, если завтра ты захочешь отправиться в отпуск, я не смогу поехать с тобой – у меня контракт. Чтобы чаще бывать вместе, мне надо брать тебя с собой в поездки, особенно, если съемки на другом конце света. Список моих добродетелей сильно преувеличен, у меня безумный график – ты уже забыла, как я опоздал на ужин на семь часов? Мы наверняка не сможем поужинать, не попав в чей-то Твиттер или ещё там куда, и вся романтика городских свиданий улетучиться, как только у меня попросят автограф или селфи. И нам будут тыкать камерой в лицо или снимать из-под стола, из-за угла. С таким списком это я должен задаваться впоросом, зачем я тебе. И если мы сможем из всего этого выбраться без ссор, то ты будешь просто святой. Ты могла встретить обычного парня и вести обычную жизнь. Я тащу тебя в муравейник слухов на публичную площадь под названием Интернет. Так что вопрос должен звучать так: зачем хорошей девочке из достойной семьи добровольно ввязываться в это всё? – Бен поджимает губы и пожимает плечами. – Я не подарок судьбы, я твоё наказание, Эшли Аберкорн. А теперь давай спать, очень длинный день. Я киваю и иду в душ. Дверь в ванную комнату ещё не успевает закрыться за мной, а его сопение заполняет номер. Подобрав с пола груду мокрых полотенец, я открываю кран. Могу ли я быть частью этого мира? Радоваться новым знакомым? Общаться много и щедро? Быть партнёром, а не робкой тенью за спиной? Теплые струи смывают с кожи день, но не мысли. Усталость подгибает колени. Я закончилась, вся, до капельки. Все силы ушли на то, чтобы поддержать сотню бесед с сотней незнакомых людей. Наверное, я слишком много времени провела дома, с друзьями из Интернета. Хорошо, что он спит, а то решил бы, что я абсолютная дикарка. Я просто-напросто отвыкла быть в толпе, делать что-то общее. В следующий раз будет проще. А если нет? Для него это важно. Ему здесь интересно. Это часть его жизни. А если мы вместe, выходит, и моей? Ему нужна та, с кем можно пойти на премьеру, поужинать с продюсерами, представить журналистам и коллегам. Та, кто будет на шаг позади, пока он будет продвигать фильм, рассматривать винную коллекцию, давать интервью. Так, кто будет позировать у баннеров, принимать нестабильным, опьянённым успехом, уставшим и молчаливым. Кажется, ему нужен кто-то вроде Кейт Миддлтон. И что же с этим делать Эшли Аберкорн?