Лондон. Музыка. Дожди

Бенедикт меняет Берлин на Париж. Переезд съемочной группы похож на бегство: мы разговариваем впопыхах, в трубке стрекочут колеса его чемодана. За две недели мы успели поговорить всего пару раз и темы, которых коснулись, больше походят на светскую болтовню: плохая погода, срыв графиков, планы на его туманные выходные. Дом пустует, заняться мне нечем. Писательские потуги погибают на вырванных страницах из новых блокнотов. Обрывки незавершенных предложений застревают в голове. Мысли нет-нет и перепрыгивают на Бенедикта, стриптиз и мой новый статус. Иногда мы с ним перебрасываемся короткими сообщениями, без запятых и точек, круг фраз угадывает автонабор: как дела, скучаю, ему пора идти. Дни заполнены утомительным бездельем. Чего я хочу? Писать? Хотя писать ли? Кэтрин молчит. Несколько дней уходит на решение бытовых вопросов, ужин с родителями и поиск кулинарных курсов. Антипубличная стена, которую я выстроила, отказавшись от всех уведомлений, оповещений и рассылок, выглядит надежной. Бастиону удается продержаться ровно до того момента, пока информационная волна не утягивает в воронку безумия моих родителей. Мамин звонок настигает меня по дороге домой, пока я пытаюсь решить, не будет ли курица по-тоскански слишком сложным заданием для моего первого урока. - Эшли, мы с папой обеспокоены. Её голос в трубке наводит на мысли об Алане. Неужели опять? - Чем? Что-то случилось? - Папе прислали заметку с какого-то новостного сайта с заголовком… в общем, там написано, что ты подрабатывала стриптизом, будучи несовершеннолетней. Не думаю, что автор разбирается хоть в чем-то, кроме грязных сплетен, но твои отношения с этим актёром… - Его зовут Бенедикт. - Чудное имя. Ты должна нас познакомить. Так вот, твой отец считает, что эти гнусные пасквили нельзя оставлять без внимания. Бенедикт - публичный человек, а это неизбежно вовлекает в публичную жизнь и тебя. Нельзя попустительствовать подобного рода прессе. - Мама, независимо от моих желаний, подобное будет плодиться. Они откопали фото из того альбома, помнишь? Как звали того парня? Джерард? Джаспер? Он же был издан крохотным тиражом, не уверена даже, что дома есть экземпляр. Фото ведь настоящее. Проблема в том, как его преподносят. Если я ввяжусь в спор, огласка будет ещё шире. - Отец хочет подать иск. - Мам. - Эшли, он прав. Мы не можем промолчать. Твой отец большую часть жизни защищает право на приватность. Кем он будет и что станет с его репутацией, если он не отстоит твое имя? - Будет только хуже. Только вместо интернет-сплетен я попаду на первую полосу «Дейли Мейл». - И мы продолжим борьбу. - Со всем интернетом? Ладно, я подумаю. Придавленная многотомником ответственности за репутацию семьи, сворачиваю к дому. По-хорошему, это я должна воспламеняться от мысли покарать сплетников, сочиняющих небылицы, и вооружившись правом, штурмовать полицию и суд. Живы мы во времена расцвета печатной прессы, с этим еще можно было бы бороться. Но на дворе эпоха интернета, чтобы твитнуть хватит и двадцати секунд, сайтам и блогам нет числа. Обыватели тонут в тоннах хейта, публичные люди отдают аккаунты профессионалам, которые подчищают комментарии. А я опять где-то между мирами, пытаюсь не читать о себе, но новости валятся на меня отовсюду. Почему глупая шутка или неудачно сформулированная мысль становятся ярмом на шее автора? Почему те, кто ещё один пост назад ловил каждую твою строчку, теперь готов проклясть в комментариях? Как свобода слова и инаковости превратилась в средневековую площадь для троллинга, шейминга и преследований? Дома завариваю чай, но чашка остается не тронутой – в голову приходит свежая мысль. Может быть, проблема как раз в том, что я прячусь? Блог молчит, люди упражняются в фантазиях. Открываю блокнот, чистый лист прибавляет решимости. Что если мне заговорить самой и дать людям мою правду – мою, а не внештатного репортера третьесортной газетки? И я даже не нарушу обещания не читать соцсети – я буду писать сама, дам своему голосу зазвучать и прервать шепоток за спиной. Первый, очевидный, порыв всё им рассказать. Я не беременна, не зарабатывала обнажением и уж точно не так хитра, как мне приписывают. Пальцы сжимают ручку. С чего начать? «Я в своем доме с любимым мужчиной и головой, полной сомнений. Я уверена в нём, уверена в себе, уверена в нашем общем выборе. Поверьте, мы счастливы. Мы хотим жить своей жизнью, не прятаться от объективов и не подстраиваться под чужое мнение. Он – человек публичный, я – нет. Но я рядом с ним, точнее, за его спиной, и вспышки ваших камер слепят мне глаза. Вы хотите, как и я когда-то, верить в то, чего нет. Отсюда, с этой стороны я вижу, что правда куда сложнее, чем представляется. Позвольте нам насладиться счастьем и влюбленностью. Без надзора посторонних глаз. Все это заслуживают. Мы это заслуживаем. Когда писала «Для кого-то», я не думала, что мой фанфик прерватиться в книгу, а книга в фильм. Я не могла знать, кого позовут на главную роль и даже не мечтала о нем. Но так случилось. Стечение обсоятельств – вот имя этому. Вы видите перед собой привлекательного актера, я -любимого человека. Не отбирайте у нас право на чувства. Мы можем быть вместе месяц, а можем годы. Мы можем поссориться через 5 минут, а можем связать себя клятвами навечно. Позвольте нам пройти этот путь самим. Мы верим, что способны дать друг другу нечто большее, чем дружба. Мы всё еще верим в любовь. Я знаю, что мое платье в тот вечер в ЛА сидело не идеально, ноги путались в шлейфе и макияж не удался. Я не знала, в какую камеру смотреть, кто все эти люди и терялась в незнакомом месте. Я не выбирала, где быть тем вечером, я не выбирала ту жизнь – я следовала за ним. Но я обещаю, что смогу выглядеть рядом с ним достойно, всему научусь и не буду отбирать его у вас. Он всё тот же и я всё та же, просто теперь мы объединили наши жизни, чтобы построить нечто новое. Я не расставалась с женихом ради него. Я не пыталась соблазнить его или как-то завлечь. Я была собой – и оказалось, что ему может понравиться даже писательница из Интернета с танцевальным прошлым и туманным настоящим. Наша история – свидетельство того, что в жизни случается все, даже самое невероятное. Наша история – история двух людей без шлейфа предрассудков. Я знаю лично многих из вас. Я часть фандома и часть его жизни. Я есть. И вам придется с этим смириться. Даже если это разрушит ваши мечты. Простите». Пробегаюсь взглядом по странице. Впервые за – сколько? год? два? – связная речь. Мысли о Бенедикте Камбербэтче действуют на моё творческое начало безотказно. Включаю ноутбук. Первый пост о личном в блоге писательницы Эшли Аберкорн и фанатки Мисс Попкорн. Пост не о Бене и не потому что велено ваять контент. Не вымученный, вполне уместный и очень честный. Еще раз просматриваю текст в поисках опечаток и заблудших фраз. Поглаживаю пробел и жму «Отправить». Я обнажила сердце.

***

С пятого этажа издательства «Рэндоус и Бэдфорд» видно почти всю Кингсуэй-Стрит. Эта часть улицы сохранила малоэтажную застройку, часть окон напротив прячется за деревьями. Я поглядываю за эркерное окно, небо за ним темнеет, вот-вот начнется дождь. - Эшли, - говорит Дэвис Бэдфорд с противоположной стороны стола, облепленного с боков его подчиненными, в основном юристами, - условия контракта вполне конкретны. Ваше образование позволяет оценить это в полной мере, не сомневаюсь. Он откидывается на спинку кресла. Стеклянная конструкция на металлических ножках, за которым мы сидим, как метафора крепости обоюдной приветливости. Кэтрин соблюдает правила, а ее руководство не упускает возможности оставить права на книгу себе. Юристы издательства перелистывают свои экземпляры моего контракта. Лучшие умы «Рэндоус и Бэдфорд» против меня. - Дэвис, условия контракта запрещают мне сотрудничать с другими издательствами. Я не ошибаюсь? Очкарик в оксфордском синем по правую руку от Бэдфорд кивает и, сверившись с текстом, добавляет: - - Сотрудничество, а также намерение сотрудничества. - Так вот, - продолжаю я, - условия не нарушены. Письмо, которое я по ошибке отправила Кэтрин, содержит отказ, если вы успели с ним ознакомиться. - Разумеется, - кивает Бэдфорд, - Ответ, - он почесал кончик носа, подбирая слово, - туманный. Поэтому я остаюсь при своем мнении. Условия контракта нарушены. К тому же «Уолисс и Кларк» подтверждает факт предстоящей сделки. Я стискиваю влажные пальцы. - Я не понимаю, о чём идет речь. - Вчера они выпустили пресс-релиз, где анонсируют, как там, Уолтер? - Уолтер, всё тот же очкарик, перебирает бумаги и передает листик боссу. – Так-так-так. «Рады сообщить, что в скором времени к семье «Уолисс и Кларк» просоединится яркая звезда писательского небосклона, чей талант так же заметили и в киноиндустрии. Уверены, поколение Фейсбука и Твиттера в полной мере оценит наши усилия. Остаемся современными, невзирая на годы». - И где тут обо мне? - Буквально в каждом слове. Думаете, много писателей получают экранизацию? И все они – звезды соцсетей? - Это может быть о ком угодно. - Не подскажете парочку вариантов? Я в этом бизнесе очень давно. Я открыл сотни имен, когда вы еще и на свет не родились. И вот сейчас, читая это, в моей голове одно лишь имя – Эшли Аберкорн. - Это лишь домыслы. Получала ли я предложение – да. Имела ли я намерение сотрудничества – нет. Бэдфорд подходит к окну, за которым уже вовсю льет. Он осматривает улицу, здание напротив, небо и, наконец, поворачивается ко мне. Его брюки сидят слишком плотно, наверняка, в последнее время Дэвис много набрал. - Хотите начистоту? Вы мне нравитесь. Вы сотворили себя сами. Такой талант, такой успех и так быстро. Мы предоставили Вам условия, на которых работают лишь топовые авторы. Но Вы, очевидно, не смогли этого оценить. - Чего я не смогла оценить, так это истории с утечкой конфиденциальной информации о прототипе героя. Это случалось с топовыми авторами? Бэдфорд усмехается, левый уголок рта ползет вверх. - Да, Кэтрин говорила о Вашей теории. И мы провели внутреннюю проверку. Негласно. Утечки от нас не было. В этом я могу Вас заверить. Уж поверьте, я имею представления о решениях, которые реализуются в этих стенах. Разговор заходит на второй круг. Очкарик приводит мне доводы, ссылается на контракт и прецеденты. Я киваю и почти не слушаю. Эту свору цепных псов мне не сдержать. Люк в Нью-Йорке, остается только папа, который и так уже грозится судом с дюжиной газет, чьи фантазии забрели очень уж далеко. Правда, пока он пытается бороться привычными способами, виртуальные грибницы сплетен окутывают всю планету. Уолтер замолкает. - Намерение сотрудничества вам не доказать, - не схожу я со своей позиции. – Вам это не доказать. В письме – отказ. Я просто экономлю нам всем время. - Увы, Эшли, я хочу иного – справедливости. И пусть судья разрешит наш спор. - Что ж. Мой адвокат с вами свяжется. Мне жаль, что предпочли этот путь. Это только усложнит наши взаимоотношения. И раз уж мы говорим об утечке, думаю, будет разумно если и этот спор разрешит судья. Айрин Ладдингтон выполняла Ваше распоряжение или это была её инициатива, PR-компания или что-то в этом роде, но это она причинила мне массу неудобств. - Айрин? Вы считаете, что это она написала про Камбербэтча? – Бэдфорд прищуривается и поддается вперед. – Что ж, Вам будет приятно узнать, что Айрин Ладдингтон больше не является сотрудником издательства. Повторюсь: ни я, никто другой в этом здании не отдавал подобных распоряжений по Вашему проекту. Репутационные и финансовые риски, которые мы понесли и которые мы могли бы понести, намного больше, чем возможный доход. Я не самоубийца и не игрок. Я издатель. И хочу, чтобы мои авторы могли мне доверять. Что ж, - поднимается он с места, я делаю то же. – Какое славное начало было у нашего знакомства и как печально, все так складывается. Поверьте, Эшли, я болею за вас всей душой. Мы пожимаем руки с обоюдными заверениями в лучших чувствах. Уже внизу, под стеклянным козырьком крыльца, силы меня покидают. Лёгкое головокружение и ватные ноги заставляют меня замереть и подышать. Влажный воздух с бензиновыми парами после трехчасовых переговоров приводит голову в порядок. Список контактов на литеру «Л» невелик. - Детка? - Знаешь, по-моему, я здорово влипла.