Лондон. Музыка. Дожди

The more you know the less you feel Чем больше ты знаешь, тем меньше чувствуешь, Some pray for others steal Одни молятся о других, что воруют. Blessings are not just for the ones who kneel… Но благословения не только для тех, кто преклонил колени, Luckily К счастью… U2 - City Of Blinding Lights

- Дин-стрит, 21, пожалуйста. Кэбби мягко нажимает на педаль газа, и автомобиль послушно трогается с места. Уютный, теплый салон после холодного пронизывающего ветра и немного морозной свежести вечера кажется душным, а воздух в нем вязким. Хотя, может быть, мне чудится. Бенедикт, извинившись, утопает в срочном телефонном разговоре, не давая мне понять его настроения и отношения ко всему, что происходит в последние несколько дней. Ко вниманию таблоидов ему не привыкать, но тот размах, с которым развернулась «обличительная» кампания, не может не пугать. Точнее, я так думаю. И вроде бы он не сердится, не раздражен, не обижен, но смятение, поселившееся внутри, внушает сомнения и опасения. Как бы ни был мистер Камбербэтч умен, образован и воспитан, есть ряд недопустимых вещей, игнорировать которые невозможно. Тихие и, кажется, уже мирно дремлющие улицы Хэмпстеда быстро остаются позади. Мы направляемся в центр, маленькие и незаметные в общем потоке машин. Движение неожиданно помогает приобрести уверенность в том, что ничего страшного не произойдет. За окном один за другим проплывают встречные автомобили, освещая все вокруг мягким и теплым светом фар. Нас ждет приятный вечер, наполненный игрой вдохновленного Джеймса Родса, бокалом хорошего вина и атмосферой непрекращающегося праздника, которым живет Сохо. И наверное, это даже к лучшему, что сейчас Камбербэтч занят телефонным разговором – между нами не повиснет неловкое молчание, и бессмысленная светская болтовня не станет заполнять и без того душный салон. Хотя сейчас я была бы рада и такому. Потом, все потом. Хэмпстед-роуд быстро остается позади – в это время здесь нет пробок. Мы плавно поворачиваем налево, пересекаем Юстон-роуд и выезжаем на Гауэр-Стрит. Поток машин становится больше, пробираться по городу – сложнее. Здесь больше туристов, больше культовых мест, больше жизни. Театры, пабы, бары – каждый найдет что-то по вкусу – неисчислимой вереницей приветливо распахнутых дверей и услужливого персонала принимает в свои объятия любого, кто не хочет тратить вечер впустую, и без сожаления отпустит, как только малая стрелка часов приблизиться к цифре «3», чтобы завтра все начать сначала. Мы в самом центре Вест-Энда – сосредоточия вдохновения, красоты и свободы. Здесь нет рамок и чувства меры, осуждения и порицания. Волшебное место, которое манит пьянящим привкусом безумия и упорядоченного хаоса. От мрачного настроения, охватившего меня с утра и не отпускавшего весь день, не остается и следа. Черт с ним с Аланом, с репортерами, с оправданиями и мнением окружающих – на один вечер можно позволить себе позабыть о них всех. За окном мелькает профиль Британского музея, но нам в другую сторону. Туда, где людей еще больше, а градус необъяснимого счастья постоянно подогревается при помощи вкусной еды лучших ресторанов, полумрака самых дорогих ночных клубов и увеселительных заведений с весьма сомнительной репутацией. Сохо. Вечный праздник.

***

- Остановите здесь, пожалуйста, - оторвался Бенедикт от телефонного разговора и указал кэбби на тротуар, внезапно меняя конечную остановку поездки. – Прости, мне пора, - уже в трубку. Эшли поплотнее запахнула пальто, выныривая из салона под усилившийся ветер. План Камбербэтча был более чем понятен – улочки Сохо плохо пригодны для транспорта. Пройтись пешком было решением разумным с точки зрения логистики и абсолютно неразумным с точки зрения комфорта, хотя и этому сейчас стоило порадоваться. Иллюминация, туристы и завсегдатаи многочисленных местных кафе и ночных клубов одним своим видом делали жизнь ярче, не оставляя в голове места для раздумий и мрачных мыслей. Прилично-порочный Сохо заставлял оставить все за его границами, жить одним вечером и дышать тем воздухом свободы, который царил здесь не один десяток лет. - Я подумал, что так будет быстрее, - пояснил Камбербэтч, захлопывая дверцу авто. – Тут близко, надеюсь, мы не успеем замерзнуть. Не хотелось бы стать причиной простуды, - усмехнулся Бенедикт. Эшли лишь улыбнулась, кивнула и двинулась в сторону Дин-стрит. Напряжение, засквозившее между ними с тех пор, как правда просочилась наружу, было столь очевидным и предсказуемо понятным, что дополнительных объяснений не требовалось. Им нужно было поговорить и разобраться с тем, что делать дальше, но обстановка не располагала к серьезной беседе. Приподнятое настроение, овладевшее Камбербэтчем еще утром, и предстоящий концерт отодвинули необходимость на второй план. С этим он разберется попозже.

***

Узкие тротуары Дин-стрит встречают пестрым потоком прохожих, спешащих вкусить веселья и свободы. Молодежь, как это бывает только в двадцать с небольшим, отчаянно пытается взять от жизни как можно больше, даже если этот опыт будет экстремальным и в немалой степени противозаконным. Мы уверенно продвигаемся по направлению к театру. Бенедикт не растерял своего приподнятого настроения и, улыбаясь, озирается по сторонам чуть позади меня. В здешней вечерней суматохе ему пока что удалось остаться неузнанным. Хотя может быть все дело в кепке, закрывающей пол-лица? - Приятное место, - мягко замечает он, старательно пытаясь заполнить пустоту, возникшую между нами. Еще бы. За все это время мы перекинулись едва ли парой фраз. – Здесь не ощущаешь течение времени. Словно тебе снова двадцать, и безрассудство движет всеми твоими мотивами. - Безрассудство – это мне знакомо, - подаю голос я. Мы минуем светящиеся желтоватым светом окна заполненного посетителями Cay Tre*, и желудок достаточно громко напоминает о том, что еда ему достается очень редко и в малых количествах. Разговор не клеится, в голову ничего путного не приходит, а светские речи вести нет ни малейшего желания. Уж лучше тишина, разбавляемая шумом улицы и отзвуками чужого хорошего настроения. - Думаю, вечер будет отличным, - не отступается от идеи развить беседу Камбербэтч. - Несомненно. Хорошая музыка в живом исполнении – это всегда здорово. - Джеймс отличный пианист. - Совершенно с тобой согласна. - И мы даже не опаздываем, - бросает он взгляд на часы. - Надо же. - Поразительное везение. - Обычно я умудряюсь опоздать, даже если выехал вовремя. - Я знаю. Вот черт! И кто меня за язык тянул?! - Тогда куда ты так бежишь? – пропускает Бенедикт мимо ушей мою осведомленность. - Эшли… Бенедикт замолкает на полуслове. Мое имя, произнесенное им вслух, звучит иначе, чем обычно, словно приобретает другой оттенок, звучит не так, как обычно, звучит не так, как в те моменты, когда его произносят другие, звучит не так, как звучало раньше. Как будто целая вечность прошла с того момента, когда мы нормально говорили. Оборачиваюсь на него, давая понять, что слушаю. - … Как ты?

***

Небольшой зал – едва ли на полторы сотни человек – весь заставлен маленькими черными столиками и вплотную стоящими к ним стульями. Мягкий полумрак и освещенная разноцветными софитами крохотная сцена с роялем посредине - больше ничего лишнего. Заполнившие зал зрители полны предвкушения и приятного ожидания. Тихие разговоры и изредка звучащий смех витают в воздухе, создавая ощущение камерности и беспечности. Мы занимаем столик рядом со сценой. Бенедикт оглядывает зал, жестом подзывая официанта. Да-да, нам нужно выпить. Мне нужно выпить. - Шато Марго, пожалуйста, - говорит он официанту. – Ты не против? Я качаю головой. Какая разница, что пить, если градус напряжения в любом случае будет выше градуса алкоголя? - Уверен, тебе понравится Джеймс. Может быть, поужинаем где-нибудь после того, как все закончится? Втроем? Как насчет Blacks**? У них чудесная кухня с итальянскими мотивами и восхитительная винная коллекция. Думаю, тебе понравится. Ужин. Втроем. В Blacks. Слова с трудом добираются до сознания, продираясь сквозь заросли из страхов и предрассудков. Ужин. Втроем. В Blacks. Как… друзья? Коллеги? Знакомые? И что это значит? Официант, материализующийся из ниоткуда, открывает и беззвучно ставит на столик бутылку вина и два больших бокала на высоких ножках, которые тут же наполняет. Бенедикт отпивает глоток, и я замечаю, как он сглатывает. Нашла куда смотреть! Кивок в сторону официанта и короткая благодарность в знак того, что нам принесли то, что нужно. Свет в заполненном зале гаснет и отчего-то становится легче. - Отличная идея, - выдавливаю я из себя, пытаясь остановить поток мыслей, которым вдруг стало тесно в голове. Почему ужин? Чтобы можно было поговорить на нейтральной территории? Тогда зачем нам Джеймс? В качестве третейского судьи? Яркий луч прожектора сосредотачивается в одной точке, и через мгновение, преодолев крошечную сцену в два шага, рядом с роялем возникает Джеймс Родс. Невысокий, примерно с меня ростом, щуплый, радостно улыбающийся той непосредственной детской улыбкой, на которую способны только два человека в этом мире, он низко кланяется зрителям, встречающим его аплодисментами, и усаживается за рояль. Вряд ли мистер Родс заметил нас с замолкнувшим Бенедиктом, хотя нас разделяет расстояние футов в пять, вряд ли он вообще кого-то видит в неосвещенном зале, но наполняющее ощущение интимности происходящего зачаровывает еще до того, как его пальцы коснутся бело-черных клавиш и богатство звука, захватит в плен воображение и восприятие. Перевожу глаза и ловлю на себе внимательный взгляд Бенедикта. В отраженном свете софитов мой спутник выглядит еще более худым и домашним, чем обычно. Три слоя одежды, теплый шарф – еще бы! – на улице чертовски холодно. Мягкий, прямой взгляд, который должен меня подбодрить и обнадежить, внезапно делает больше, чем сам Камбербэтч наверняка рассчитывает. Я понимаю: все в порядке. Ничего не изменилось. Мир не исчез от того, что я оказалась не вполне честна с ним. Наш мир не исчез.

***

Георгианские интерьеры Blacks располагали к неторопливым беседам и создавали ощущение спокойствия и уверенности. Светлые стены столовой, освещенной неярким светом бра, казалось, были способны создать неразрушимый барьер между миром реальным и миром клубным. Приятно потрескивал камин. Сейчас, сидя за уютным столиком, Бенедикт превратился из участника неторопливой беседы в стороннего наблюдателя. Вино играло приятным светом в бокале, тарелка была наполнена фантастически вкусной едой, повергая его в то состояние, когда человек даже не склонный к рассуждениям, принимается философствовать о сути бытия, заглядывая все глубже в самого себя. Джеймс взял инициативу в свои руки и, найдя в мисс Аберкорн хорошего слушателя, размышлял о том, что любил больше всего на свете: о музыке, жизни и том, что их связывало. Разговор вился над столом без труда и особых усилий, им можно было наслаждаться, смакуя совершенство формулировок и время от времени вмешиваясь без особых причин, не боясь быть за то осужденным. Что-то витало в воздухе, заставляя их расслабиться и забыть о суете внешнего мира. Телефоны отключены***, на часы никто и не думал смотреть – зачем, если время остановилось? – друзья довольны вечером и друг другом. Что еще нужно? - Это она? Бенедикт проследил за взглядом Джеймса и, заметив пробирающуюся к ним через опустевшие столики Эшли, кивнул. Она молчала почти весь вечер, словно сейчас любое сказанное ею слово могло привести к нежелательным последствиям. Чувство вины было столь очевидным, что не требовало ни пояснений, ни извинений, которые и так уже были принесены. - Есть чему позавидовать, - многозначительно отреагировал Родс, но пояснить мысль не успел: леди успела подойти слишком близко. - Эшли, позволь тебе представить, - произнес Бенедикт, - Джеймс Родс, мой друг. - Эшли, - протянула правую руку она, перехватывая левой пальто, - Эшли Аберкорн. Потрясающий концерт. Я давно так приятно не проводила время. Спасибо. Шопен, Дебюсси... Это потрясающе. - Всегда считал, что Cumberbitch способны оценить не только мои твиты, но и меня самого… - …Это поразительное мастерство, - тараторил Джеймс, - удивительный навык концентрации и собранности на чем-то одном, что управляет тобой и предопределяет суть происходящего. Восемьдесят восемь клавиш! И в них… - … Вся Вселенная, - закончила за него Эшли. - Вот! Видишь, она меня понимает! Бенедикт вынырнул из воспоминаний, рассеянно кивнул и попытался сосредоточиться на разговоре. Рассуждения о музыке не имели начала и конца. Оба страстные поклонники того, что делали, и он, и Джеймс могли часами говорить о своем деле, увлекая собеседников той магией вдохновленности, которая способна вести за собой других людей. - Для меня... - начала Эшли, но смутилась и осеклась, - нет. Ничего. - Говори, - мягко предложил Джеймс, наклоняясь чуть вперед, чтобы дотянуться до бокала с вином. Эшли провела рукой по волосам, откидывая их с лица и собираясь с духом. - Для меня… моя Вселенная – это мои… тексты. Ты просто складываешь фразы в предложения, - она сложила ладони вместе. - Делаешь то, что делают другие, но результат… - домик из рук распался. - Ты строишь мирок, - мисс Аберкорн отвела глаза в сторону, подбирая нужные слова. - И он существует только на бумаге. И ты волен поступать в нем так, как считаешь нужным. Но это шанс подарить герою… тому, о ком пишешь… кусочек счастья. Хотя бы на бумаге. За столом повисла тишина. Эшли поковырялась вилкой в тарелке, а затем задумчиво уставилась в темное окно. Джеймс смотрел куда-то в сторону, болтая вином в бокале. Бенедикт переводил взгляд с одного на другого и обратно. Все так понятно и так неопределенно. Знание не разрешило внутренних споров и противоречий, скорее наоборот, все стало еще запутаннее. Одна дилемма сменила другую, еще более неоднозначную, а вопросов стало только больше. Впрочем, совместный вечер кое-что все-таки прояснил. Он скучал по ней. Правда скучал.

***

- Уверен, что хочешь пройтись? Бенедикт кивает и отпускает кэб. Мы возле моего дома. До калитки пара шагов, но просто так попрощаться и уйти не получается. Что-то держит, будто пара секунд изменит ход вещей. Хэмпстед уже давно уснул, и только мы вдвоем тревожим спокойствие дремлющих улиц. - Спасибо за чудесный вечер, - говорю я кустарнику, выглядывающему из-за спины Камбербэтча, - мне было нужно передохнуть от всего этого. А Джеймс – он потрясающий. - Рад, что тебе понравилось, - улыбается Бенедикт. – Всем нам время от времени нужна передышка. А Джеймс… Вы, похоже, нашли общий язык. - Музыка универсальна, - пожимаю я плечами, повторяя его же слова, о которых он вряд ли помнит.**** Повисает молчание. Здесь, вот сейчас, именно в этот момент мне нужно сказать «Доброй ночи», развернуться и уйти. Но я так и стою на месте, разглядывая пуговицы на его чертовом пальто. Очередной порыв холодного ветра пробирает насквозь. Пора. Пора. Сейчас… Или вот сейчас… Или сейчас. - Доброй ночи. И еще раз спасибо, - поднимаю я глаза на Бенедикта, и уже поворачиваюсь, чтобы уйти. Все. Вот и все. - Эшли? – окликает он меня. - Да? – оборачиваюсь. - Нам нужно поговорить. * Cay Tre - ресторан вьетнамской кухни в Сохо. ** Blacks – это частный клуб в Soho. *** Обязательное требование к членам клуба. **** «…вот почему музыка универсальна, почему она так привлекает. Это всеохватывающая красота» - Бенедикт сказал эту фразу во время фортепианного вечера с Джеймсом Родсом для британского 4-го канала летом 2013-го.