Лондон. Музыка. Дожди

We weren't divided Мы были вместе, We were the same Мы были собой And we were free И мы были свободны. But we all wore chains Однако мы были закованы в цепи. We couldn't see it Не заметив этого, But we created Мы создали A place between truth and overrated Место где-то между правдой и вымыслом… …I'm on the run from a thief Я бегу от вора, I let into my head Которого впустил в свой разум. I know, I hold the keys, so don't be scared Я знаю, у меня есть ключи, поэтому не пугайся, When I turn and shout: Когда я обернусь и крикну… Thousand Foot Krutch - Fly On The Wall

- Эшли? - Да? - Нам нужно поговорить. Верно. Нам нужно поговорить. Я так и замираю в пол-оборота. Одна и та же фраза из разных уст третий раз за день. Алан. Мама и папа. И вот теперь Бенедикт. Единственный, перед кем стоит оправдываться. - Верно, - произношу я вслух и кивком указываю на входную дверь: - Зайдешь? Время позднее, но Камбербэтч, кажется, и не думает торопиться домой, хотя уже давно перевалило за полночь. Лишь на секунду замирает, оценивая перспективы разговора, и следует за мной. Калитка открывается тихо-тихо, хотя по ощущениям должен был раздаться чудовищно резкий и неприятный скрип, как в фильмах ужасов, чтобы подчеркнуть всю напряженность момента. Но фантазия не находит отражения в реальности, и даже ключи находятся в сумке без особых затруднений. В замочную скважину я попадаю легко, несмотря на довольно скудное освещение крыльца и объемную тень Бенедикта, закрывающую свет подвесного уличного фонаря. Мы молча переступаем порог, и я щелкаю выключателем. Домашнее тепло растекается по холлу и гостиной, но его все равно мало. И вроде бы все, как обычно, все на своих местах, но собственный дом вдруг кажется немного чужим, недостаточно прочным убежищем от невзгод внешнего мира. Бенедикт, не дожидаясь приглашения, снимает пальто, я следую его примеру. - Позволь, помогу, - раздается тихий голос, и чужие руки перехватывают лацканы. Джентльмен. Джентльмен во всем. Даже когда ситуация предполагает конфронтацию. От этой подчеркнутой вежливости и вечного напоминания, что он истинный мужчина во всех смыслах этого слова, почему-то становится не по себе. Словно мне мягко, но настойчиво указывают на то, что воспитание превыше всего и привычка держать лицо важнее, чем эмоции и личные предпочтения. Холодно. Уверенно. Безлично. - Может быть, чашку чая? - Было бы замечательно. Бенедикт пристраивает верхнюю одежду в шкафу и следует за мной на кухню. О формальной гостиной не идет и речи. Железная ржавая пружинка натягивается, заставляя все внутри замереть. Разговор будет не из легких. Я ношусь с чайником и чашками, невольно пытаясь оттянуть момент разговора, и мистер Камбербэтч берет инициативу в свои руки. Честность и искренность с некоторых пор даются мне с трудом. - Как ты? Ты так и не ответила. Точно. Не ответила. Пару-тройку часов назад мне весьма удачно удалось увильнуть от расспросов, сейчас, по всей видимости, повторить успех не получится. - Как… Привыкаю к возросшей популярности. Опять. - Репортеры? - Лучше бы репортеры. Вожусь с заварочным чайником, верчу его в руках, не зная, как и с чего начать, и все-таки решаюсь посмотреть на своего собеседника. Быстро, как вор, вышедший на промысел, пытаюсь уловить его настроение, но по лицу как на зло не прочесть, понял ли он, о чем я говорю или нет. Атака репортеров, карусель звонков от незнакомых, но голодных до сенсации людей, папарацци под окном и на крыльце собственного дома – все это пережить кажется вполне возможным, но родители, Алан и Он – так близко, так далеко, в одном длинном запутанном клубке – это слишком, это перебор. Чашки, сахарница, молочник занимают свое место на столе. Щелкает, выключаясь, закипевший чайник. Больше прятаться мне не за чем. Приходится устраиваться на стуле напротив и искать, чем теперь занять руки. Никогда не думала, что не буду знать, что сказать тогда, когда сказать нужно так много. Пододвигаю чашку поближе к Бенедикту и поднимаю на него глаза. Прямой уверенный спокойный взгляд. Так он обычно смотрит на репортеров во время интервью. Камбербэтч молчит, ожидая от меня продолжения рассказа. Пожалуй, не стоит опять его разочаровывать.

***

Ему нужно было принять решение. Хоть какое-нибудь. Чтобы завтра сказать что-то вразумительное Хелен и как-то реагировать на однообразно-предсказуемые вопросы той пары десятков репортеров, что теперь не слезали с его ассистентов, а значит, и с него самого. Выбранный путь уже не казался таким хорошим, как представлялось еще утром. И казалось бы, все сложилось удачно: они замечательно провели время, верно выбрали место для ужина и, вроде бы, не попались на глаза фотографам, но что-то было не так. То, что еще неделю назад было обыденным дружеским приглашением на концерт, превратилось в нечто не менее обыденное, но уродливое при ближайшем рассмотрении. Бенедикт молча наблюдал за манипуляциями Эшли. Много жестов, много движения и острый недостаток нужных слов, словно все внезапно превратилось в один большой мыльный пузырь – одно неосторожное движение, и он лопнет. И лишь смутная мысль о том, что им нужно поговорить и разобраться с тем, что делать дальше, заставляла его сидеть на месте. - Как ты? Ты так и не ответила. - Как… Привыкаю к возросшей популярности. Опять. - Репортеры? - Лучше бы репортеры. Туманный ответ с намеком на то, что правда принесла неприятности не столько ему, сколько ей, вызвал некоторое раздражение, хотя, наверное, так оно и было. Таблоиды и раньше были не слишком добродушны в отношении его и чьей бы то ни было еще личной жизни, к этому надо было бы уже и привыкнуть, но вот Эшли… Для нее все было вновь, и поэтому так остро и противоречиво. Камбербэтч обвел глазами кухню, обдумывая, что сказать дальше, но в голову так ничего и не пришло. Наверное, ночь все-таки не лучшее время для ведения важных разговоров. Мисс Аберкорн тем временем теребила чайник, словно собиралась вызвать джина. Не так все должно было быть, не так.

***

- Я… я расскажу тебе… сказку, - неожиданное решение слетает с языка само собой. - Жила-была девочка. Ничем не примечательная. Хотя, в общем-то, талантливая, - прерываюсь, чтобы сделать глоток. Горячий чай теплом растекается по телу, проникая, кажется, даже в кончики пальцев. Тепло, наконец-то, тепло. - В танцах, - уточняю зачем-то. - Ее любили, понимали и принимали. Папа и мама были готовы на что угодно, чтобы их ребенок был счастлив, и не скупились на образование и детские прихоти. Но однажды стало понятно, что их принцессе танцевать больше нельзя. И пришлось менять мечты и планы. Поменяли. Удачно поменяли. Не совсем то, что ей было нужно, но все было хорошо, пока девочка, когда-то крепко стоявшая на ногах, не превратилась в фантазерку. Хотя, кто знает, может она всегда ею была? Всему прочему пришлось подвинуться, и вдруг оказалось, что тот реальный мир, даже и не мир, а мирок, такой крошечный, такой невзрачный и серый, что внезапно выросшие крылья там не умещались. Распахнуть их удалось только в виртуальности, не знающей ни имен, ни границ. И все разрешилось бы благополучно, если бы в один прекрасный день эти две реальности не столкнулись, готовясь разрушить друг друга в битве за сердце мечтательницы… Останавливаюсь, чтобы впустить в легкие побольше воздуха и оценить состояние своей пружинки, но Бенедикт не дает мне продолжить: - И ты правда надеялась, что никто не узнает? - Довольно долго нам удавалось сохранить все в тайне. Когда мне предложили публикацию, я очень долго думала, соглашаться или нет. Это был важный и серьезный шаг. Тщеславие, как ты понимаешь, победило, - признаю я. - И… Знаешь… Людям понравился роман. Сам роман. Не история о Бенедикте Камбербэтче, а то, что я в нее вложила. Это было… волшебством. Я сделала что-то, что нравилось людям, а ведь они даже не понимали, о чем идет речь на самом деле. Одно дело писать для фанатов, для друзей, которые априори необъективны, и совсем другое – для случайных людей, которым понравилась обложка. Нужно было на этом и остановиться. Но появился Стивен со своим предложением. И я… просто не смогла отказаться. Больше мне сказать ему нечего. Глупые оправдания ничего не изменят, а повторные извинения уместны, если ты наступил на ногу, а не украл чужую жизнь, создав к ней альтернативную версию. Камбербэтч хмурится, делает несколько глотков чая, каждый раз возвращая чашку на блюдце, прежде чем начать говорить: - Эшли, я не знаю, как к этому относиться. Это шокирующее открытие и уж точно самый странный опыт, полученный мной за всю карьеру, а я в профессии больше пятнадцати лет. В наше время стерлись лекала между тем, что позволительно и непозволительно, между правдой и вымыслом, но это было именно неожиданно. Я знаю, насколько это кропотливый труд: создание образов, предметной среды - и понимаю, как много всего тебе пришлось сделать, чтобы достичь успеха. И все это из-за меня. Мы живем в мире парадоксальных вещей. Я не мог и предположить, что могу стать катализатором для создания чего-то значимого. Мир меняется, и мы вместе с ним, но искусство, независимо от того, в каких обстоятельствах оно рождается, - это всегда движение вперед. От меня все ждут сформированного однозначного мнения: мое агентство, репортеры, фанаты – а я не знаю, что им сказать. Это странный, немного пугающий опыт. Не скрою, приятно осознавать, что я мотивирую людей к творческим порывам, однако вместе с тем испытываю ощущения весьма необычные. И я… Но утонуть в путаных объяснениях, из которых ничего не понять, я ему не даю. - Ты – не он. - Прости? - Ты не Александр. Я пыталась сделать так, чтобы разница между моим героем и тобой была минимальной. И мне казалось, что у меня получается. А когда мы познакомились… Ты оказался другим. Ни хуже, ни лучше. Просто другим. И ты был прав, когда говорил, что люди цепляются за обрывки фраз, и на их основе составляют мнение. Я ведь делала то же самое. А теперь понимаю, что это было просто игрой воображения. - Но теперь-то у тебя достаточно информации, чтобы начать все заново? – резко спрашивает он. Произнесенная им фраза режет слух. Информации. Словно я изучала его под микроскопом, чтобы потом препарировать на глазах у миллионов зрителей. Хотел Бенедикт этого или нет, но вопрос прозвучал как упрек. - С тех пор, как мы познакомились, я не написала ни строчки. Оправдания. Жалкие оправдания. В пару глотков допиваю остывший чай, чтобы хоть чем-то заполнить образовавшуюся тишину. Мы оба не знаем, что со всем этим делать, какими глазами смотреть друг на друга и что говорить окружающим. Внезапно оказалось, что не только я зажата между двумя мирами – от него тоже требуют ответа. И он тоже не знает, что сказать. - Я не прошу тебя понять меня. Я знаю, что поступила подло по отношению к тебе, не рассказав правды, но и она бы ничего не изменила. Я ошиблась не сейчас. Я ошиблась значительно раньше. Мне не следовало прикасаться к миру, в котором я ничего не смыслю. Но ты должен знать - хотя и звучит это по-фанатски - ты перевернул мою жизнь еще до того, как физически в ней появился. Вымышленный мир дал мне больше, чем реальный. Друзей. Иллюзию полета. Страсть. Эмоции. Все то, чего мне так не хватало. Поэтому я всегда буду перед тобой в долгу. И сделаю все, о чем попросишь. Не попросит. Ни о чем. Понимание пронизывает сознание и эхом отдается в опустевшей голове. Бенедикт сейчас больше напоминает холодную мраморную статую, нежели самого себя. Такого, каким его привыкли видеть. Сдержанность, самоконтроль, спокойствие – даже под прицелами сотен камер, когда репутация, статус и положение обязывают вести себя иначе, он проявляет больше эмоций, чем здесь и сейчас со мной. Воспитание не позволяет высказать все, что думает и оно же принуждает придерживаться рамок. Кажется, повысь он на меня голос или скажи что-нибудь резкое, хоть и справедливое, было бы легче и проще. Но он только смотрит, и этот холодный светло-аквамариновый взгляд не дает пружинке ни расслабиться, ни лопнуть. - Почему ты сразу не рассказала? – спрашивает Бенедикт, заставляя меня нервно заерзать на стуле и ожидать момента, когда пружинка начнет резонировать. – Зачем скрывала? - Отличный бы у нас вышел разговор. Привет, Бенедикт! А я, знаешь ли, Cumberbitch! – излишне эмоционально выпаливаю я. - И кстати, прототип Александра Лондондерри – это ты, так что добро пожаловать в мир моей фантазии… Бред. - Нет, - кратко сообщает мне он, - но ты могла рассказать. Лживость – отвратительная черта характера. Отвратительная. Натянутая до предела пружинка жалобно скрипит и, печально тренькнув на прощание, самоустраняется. Отвратительная. Уж точно хуже, чем нетерпеливость или нерешительность. И здесь он выигрывает. Идеальный, мудрый, правильный. Даже раздражает. На его фоне самой себе я вдруг кажусь невзрачным серым существом, которое только и может разочаровывать. И в первую очередь разочаровывать саму себя. - Могла, - соглашаюсь я. – Но не рассказала. Я думала, что так будет лучше. И если бы не Интернет, все бы было как прежде. Все было бы нормально. Без этой шумихи, без ненужных подробностей. Наверное, мне не стоило принимать это решение в одиночку. Камбербэтч молчит, не соглашаясь со мной, но и моих слов не опровергая. Что ж… Верного решения нет, а неверное я уже приняла. - Еще чаю? – вспоминаю я о правилах хорошего тона и берусь за чайник. - Ммм, нет. Спасибо. Пожалуй, мне пора. Он встает, я вслед за ним стекаю со стула. Пара шагов в полной тишине. Холл. Шарф. Пальто из шкафа. - Спасибо за чай. И за беседу, - произносит Камбербэтч, кладя руку на дверную ручку. - Не за что, - пожимаю я плечами. - Спокойной ночи. - Спокойной ночи. Легкая дежурная улыбка, и дверь распахивается, впуская в дом ветер. Погода окончательно испортилась. - Ты уверен, что…? - Да, я пройдусь, - уже искреннее улыбается Бенедикт, уловив мою мысль о том, что неплохо бы вызвать такси. – Увидимся. Сомневаюсь. Киваю ему и закрываю дверь, наблюдая в окно, как высокая худая фигура торопливо исчезает в полумраке крепко спящих улиц.