чистый

На твоём уме дерьмо, но кроссовки чистые.

«Господину понравилось?», «Безусловно, крошка», «Могу гордиться тем, что ты согласился уделить мне внимание, крошка», «Как я мог отказаться, господин?» Ваня даже не пытается запомнить все эти ничего не значащие нюансы ничего не значащего разговора. Все эти бесконечные «крошка-крошка-крошка», - отвратительно и попахивает гнильцой. Есть ли вообще более обезличивающее слово? Но музыку заказывает тот, кто платит, к сожалению. Правила на то и существуют, чтобы их придерживаться, если только не хочешь прослыть глупым героем с проломленной башкой. Ваня геройством никогда не грезил, чёрт побери, и бога капризами гневить никогда даже не пробовал. Пока так везёт, нужно радоваться, вот что. Радоваться и получать удовольствие, пошире разводя ноги. А кто трахает – не имеет ни малейшего значения, ведь он существует в мире ровно столько мгновений, сколько находится в покоях лучшей московской бляди, после чего исчезает, словно карандашный набросок под ластиком. Нет смысла о нём размышлять. Но от здравого смысла остаётся незаметный пшик, потому что дьявол в строгом костюме, с горячими сильными ладонями, с низким, густым, обволакивающим, как мазут голосом смотрит беспросветно чёрными глазами, в которых ни одна искорка не мелькает, и под взглядом этим слишком трудно дышать. И хочется, чтобы сожрал, сожрал на самом деле, измарав свежие хрусткие простыни алым солёным. И никаких некрологов – по шлюхам в приличном обществе не плачут. Нурлан смотрит, срезая лоскут за лоскутом, тончайшими слоями, защитный слой, пробирается через зрачки прямо в сердце, в душу, в самое сокровенное, Санктум Санкторум. Неумолимо и яростно, с упорством, какому сам дьявол бы позавидовал врезается в самое нутро, чтобы… чтобы через час слишком тихо вжикнуть молнией на брюках и исчезнуть, стереться, подобно торопливому карандашному наброску. Вот дерьмо. Ваня лежит с полчаса, чтобы дать дыханию хоть немного восстановиться, чтобы расцарапанное нежное внутри грудной клетки смогло снова покрыться тонкой защитной коркой хрусткого льда. Потом поднимается на негнущиеся ноги, плетётся к себе, чтобы принять душ и кое-как одеться. Признаться, он был уверен, что все сегодняшние планы пропали с приходом этого восхитительно красивого чёрта, но Антон обнаруживается сидящим в баре, со стаканом в руке и спокойно разговаривающим с Серёгой. Вдруг ужасно хочется, чтобы он не просто так тут завис с приятелем, чтобы он ждал. После хорошего секса в голову лезут слишком уродливые мысли. Антон вскидывается так, словно затылком почувствовал внимательный взгляд, а, быть может, просто бармен оповестил о явлении звезды народу. Но, как бы там ни было, он вскидывается, оборачивается, и в его ребячливой искренней улыбке мешается беспокойство и радость. Ваня зябко ведёт плечами. - Выпьешь? – спрашивает Серёга, едва возвышаясь над барной стойкой. - Давай Джеймса Бонда. Пока в бокале мешается водка с мартини, Ваня садится рядом с Антоном, медлит пару секунд, но всё же достаёт сигарету из его пачки. Антон выглядит всерьёз обеспокоенным. - Всё в порядке? - Да, воробушек. Честно, всё в порядке. Просто ненавижу, когда планы срываются. Знаешь, все эти форс-мажоры – не моё. - Ну, ничего ещё не сорвалось, - с видимым облегчением решает Антон, а потом достаёт из кармана стопку аккуратно сложенных вдвое купюр и, кажется, ужасно смущается. – Я наобум цену назвал. Но Нурлан, кажется, и ухом не повёл. Ваня бегло пересчитывает деньги, и заставляет своё лицо оставаться совершенно спокойным: посторонним совершенно незачем видеть его слабости. - Нормально. Спасибо… и за то, что спросил моего мнения. - Голодный? - Как проснувшийся среди зимы медведь, - абсолютно равнодушным тоном говорит Ваня, перекатывает по дну бокала оливку, и выпивает всё в два больших глотка, сразу глубоко затягиваясь. - Тогда, поехали? Есть одно местечко, тут неподалёку. Тайская еда тебе по вкусу? Ване вообще плевать, что есть, если честно. От истерики удерживает только холодная, оглушительная ненависть. Ненависть буквально ко всему живому: к людям, богам, к самой вселенной. Кто бы ни был его личной Мойрой, он – паталогический мудак. - Поехали, если не передумал. Антон снова выглядит напряженным, когда барабанит длинными пальцами, увешанными тяжёлыми кольцами, по рулю, только встав в начало обычной пробки. - Вань… - М? - Он… он тебя не обижает? Не сделал тебе больно? Только раздел, выебал, а потом препарировал и выебал уже в самое сердце – делов-то. Впрочем, Ваня, конечно, просто накручивает. А Антон такой милый, божечки, такой трогательный. Пожалуй, он – единственный, кого Ванина ненависть не касается даже близко. Поэтому он тихо смеётся, прикрыв рот ладонью, и отрицательно качает головой. - Нет, правда. Он… весьма обходителен. - Хорош? - Не то слово. Спасибо, что взял у него деньги. Можно, я сегодня угощу? - Тогда я съем в два раза больше, чем планировал. Шастун умеет так улыбаться… всем собой, каждой частичкой. Улыбаются не только его рот и глаза, но и длиннопалые ладони, смешно торчащие уши, вихрастые волосы, длинная жирафья шея, острые коленки, даже ступни, лежащие на педалях. Словно он не просто состоит из эмоций, а всё его тело было создано специально для того, чтобы вмещать в себя эти улыбки. Ваня рассматривает его неприкрыто, с любопытством учёного, готовящего доклад о найденном аномальном чуде. - Чего? - Никак понять не могу, как тебя сюда занесло. - Арс тоже всегда говорит, что я выгляжу так, словно мне в этом бизнесе не место. - Да я про планету в целом. Ты не просто чистым сюда пришёл, ты всё как-то умудряешься не погаснуть, не испачкаться, не скатиться в дерьмо. Антон, кажется, немного смущается, и Ваню это искренне веселит. - Да ну… Глупости, я такой же, как все. Я – совершенно обычный парень. - В этом и есть твой секрет? - Наверное. - Как у Арсения дела? Не так, чтобы Ване было хоть какое-то дело до других людей, но Антон всегда говорит о нём с таким теплом в голосе, с таким светом в глазах – мягким и искренним, - что измарать его в собственной ненависти, даже в простом привычном равнодушии, просто не получается. Антон вспыхивает бенгальским огоньком и тут же принимается тараторить: какие-то театры, тупой главреж, долгожданная главная роль, постоянные репетиции, необходимость торчать в Питере больше, чем в Москве, скучающий кот… Такие простые, недвусмысленные, очевидные эмоции, не книжные, не топорные, а живые: шероховатые и нелепые, трогательные и, кажется, настоящие. Вдруг так хочется закричать на него, ударить, встряхнуть: «Не смей, не смей так доверчиво открывать своё глупое сердце каждому встречному-поперечному, не будь идиотом, сбереги это для него одного! Ведь испачкают, извратят, опошлят! Мы – отвратительные существа, нам слишком невыносимо видеть чужое счастье!» Но молчит, безусловно. Не из доброты, но из чистого эгоизма: быть на хорошем счету у этого дурачка доброго не просто хочется – необходимо. Чтобы не сгнить заживо, не превратиться в камень, не свихнуться. - Ах, я ему даже завидую… - Кому? - Арсению твоему. Жаль, что он славный парень. - Как так – жаль? – Антон в недоумении хлопает глазами. - Ну, - Ваня пожимает плечами, - рука не поднимется тебя у него отбить. - Вань, ты чего?.. Я же… Мы же… - Да расслабься, я шучу. То есть, не шучу – действительно завидую. Но понимаю, что ты чуть ли не единственный, кто действительно заслужил быть счастливым. И учти, я это абсолютно искренне говорю. - Ты тоже заслужил. Ваня отмахивается и, чуть подумав, берёт чужую пачку сигарет, снова не спросив разрешения. - Не знал, что ты куришь. - Попробуй тут не закурить… - Эй, ты заслуживаешь всего самого лучшего. И я уверен, что оно с тобой обязательно случится, вот-вот, очень скоро. - Не забудь загадать это желание Дедушке Морозу. - Мне двадцать восемь, - то ли обижается, то ли только делает вид Антон. – Но я загадаю, обещаю. Потрачу на тебя столько желаний, сколько понадобится. - Очень щедро. - Работаешь завтра? - Вроде, нет. - Тогда, давай напьёмся? Напьёмся в щепки, давай? Ваня хмурится, размышляя, но Антон принимает молчание за согласие, и резко сворачивает с проспекта. - У меня есть чёрный ром, кола, красное вино и какая-то мелочь на закуску. - У тебя? - Да, бухать стоит дома, если хочешь отключиться в самый неподходящий момент. Ваня смеётся, уже не прикрывая рот, даже запрокидывает голову, обнажая ещё не сошедший до конца след укуса, рядом с которым уже наливается совсем свежий. - Так истосковался по своему мальчику, что таскаешь домой блядей? Антон на это только фырчит. - Сири, набери Арса. Гудки наполняют салон, и Ваня прикусывает губу, чтобы отогнать внезапный прилив… стыда. Как-то он не готов переходить личные границы. Сближаться с людьми слишком рисковано. Он хочет сказать, что вспомнил о работе, что не сможет сегодня, но гудки прерываются мягким голосом Арсения Сергеевича Попова: - Привет, счастье моё. - Привет, - дурашливо, вовсе не в тон, отвечает Антон, и тут же начинает светиться, тоже буквально весь. – Как дела? - Ничего. Сейчас перерыв, вышел перекусить. Потом репетиция до ночи. А ты как? - А мы собираемся надраться, как последние портовые нищие. - Ммм, Димка вернулся? - Не-а. - Слава нашёл для тебя немного времени? - Снова не-а. Арсений немного молчит, а потом в его голосе появляется улыбка, совершенно неуместная, как Ване кажется. - Я на громкой? - Ага. - Привет, Вань. - Эм… привет, Арсений. - Рад, что вы вместе. Домой едете? - Домой, - отвечает Антон, и смотрит на Ваню так, словно говорит «вот видишь, Арс рад, что мы с тобой дружим». - Отлично, значит, я могу не беспокоиться, - Арсений говорит шутливо, так, словно бесконечно Антону доверяет. От этой мысли делается как-то не по себе. – Вань, можно тебя попросить об одолжении? - Да, конечно. - Не позволяй ему поить Люка. - Кого? - Кота. - ЭЙ! Я НИКОГДА НЕ… - Ты трижды пытался его напоить, потому что, по твоему же утверждению, «братан не должен пропускать такое веселье». Антон так краснеет, что Ваня невольно улыбается, прикусив губу. - Кот будет трезв, я прослежу. - Спасибо. И не отпускай его по мужикам. - Арс, твою ж мать, что ты несёшь… - Никаких мужиков, Тош. - Никаких, - обещает Ваня. – Только я. - Я тебя убью, когда ты приедешь. - Тогда я, пожалуй, останусь в Питере. - Я тебя тогда дважды убью! - Ладно, душа моя, не отвлекайся от дороги. Я приеду послезавтра, на сутки. Ведите себя хорошо, и если выпьете всё моё вино, купи новую бутылку. Хорошего вам вечера, ребята. - Сам по мужикам не ходи. У тебя в труппе есть симпатичные мальчики? Арсений смеётся легко и звонко, и от этого Ване делается совсем неловко. Как-то не выходит осознать, что бывают вот такие отношения. - Ни одного по-настоящему длинного, так что можешь не переживать. Я тебя очень сильно люблю. - Я… я тебя очень… сильно… да. Когда звонок обрывается, Антон промаргивается и выдыхает так, словно пытается успокоиться, хотя по его лицу расплывается совершенно новая, незнакомая улыбка. - Вы… очень милые. - Пиздец, ты ему нравишься. - Что? - Ты реально Арсу очень нравишься, Вань. Я только за, но это не отменяет шока. - С чего ты взял? - Ну… понимаешь… у меня есть пара близких друзей, Дима и Славка… и мы часто зависаем вместе, знакомы по сто лет… но никогда, ещё никогда и ни при ком Арс не говорил, что меня любит. Как-то у нас заведено говорить о таком наедине. Он довольно ревностно относится к приватности личной жизни. А тут… но это круто! Ваня не рискнул бы так легко соглашаться с последним утверждением, но говорить об этом не решается. Кто он такой, чтобы рассуждать о поступках и логике инопланетян? А эти двое, однозначно, с другой планеты. Антон действительно умеет пить. Пить так, что рядом с ним хочется налить ещё и ещё, а зародившаяся во время телефонного разговора в машине неловкость испаряется, словно её и не было. С ним легко смеяться, легко говорить обо всём подряд. Этот пятилетка-переросток слушает жадно, искренне переспрашивает и уточняет, особенно – о прочитанных Ваней книгах. Зачем герой поступил именно так? Что он думал? О чём говорят его поступки, что привело его к определённым решениям? - Тебе проще прочитать самому. - Да я не пойму нифига, - обезоруживающе искренне говорит Антон, расфокусированным взглядом выискивая на столе ещё не пустую бутылку. – А так есть шанс, что мне будет, что Арсу рассказать. Вот он удивится! Вообще-то, он у нас за умного, и иногда я думаю, что ему не хватает всяких там разговоров о прекрасном. Но теперь я смогу поддержать беседу. Наверное, всё же нельзя быть таким чистым и искренним на этой чёртовой планетке. - Ты его очень любишь… - Очень сильно, - соглашается Антон и опять глупо улыбается. – А ты? Пушистый кот Люк, едва избежав участия в попойке, прыгает на колени и принимается урчать. Ваня запускает пальцы в его длинную коричневую шерсть, и чуть хмурится. - Что я? - Когда-нибудь влюблялся? - В юности, - Ваня пожимает плечами, как ему кажется, вполне равнодушно. – Но это слишком утомительно, мне не понравилось. Мужики – уроды, Антош. Все до единого, - я сам проверял. Ну… есть и исключение, целых два, но вы уже лишили нас, грешных, шанса на счастье, когда сошлись. А остальные – алчная, тупорылая, узколобая, банальная мразь. - И Нурлан? – зачем-то спрашивает Антон, но Ваня успевает убедить себя, что ему показалось, как остро ёкнуло сердце. - А что Нурлан? Думаешь, он отличается от серой массы мудаков хоть чем-то? - Ну, он очень красивый. - Красивый, - тут спорить просто бесполезно. – И на этом всё. Думаю, он ублюдок почище многих. Да и откуда мне знать, каков он? По размеру члена о человеческих качествах не судят, а приличные мальчики по бардакам не шляются, а строят отношения с кем-то более… пристойным, чем шлюха. Впрочем, я-то как раз не в обиде – он получше остальных, по крайней мере, с точки зрения моей профессии. Антон, кажется, хочет задать добрую сотню вопросов, но останавливает себя, и Ваня ему за это искренне благодарен. Больше к теме клиентов они не возвращаются. Господин Сабуров приходит через несколько дней снова. Всё такой же лощёный, с иголочки. Всё такой же собранный и максимально спокойный. В глазах его ревёт абсолютно чёрное пламя, сдирающее кожу, коптящее все внутренности, выжигающие все мысли до единой. Задерживается на пару часов, даже даёт передохнуть в середине. Сыплет банальными словечками, пошло хвалит за умение предугадать любое своё желание. Ваня с ним ласков, податлив, жаден до любого прикосновения (заботливо взятые Антоном деньги нужно отрабатывать по максимуму). Но, в этот раз, не спешит одеться и уйти, получив своё. Просто садится на краю кровати, проводит горячими острыми пальцами по распалённой чувствительной коже бледного бедра, рассматривает едва различимые веснушки, тёмные родинки. - Красивая крошечка. Чтоб его! Какого дьявола ещё ему нужно? Ване до дрожи хочется остаться одному – перевести дух, отползти в безопасность своей комнаты, вымыться, соскрести с себя липкие жадные взгляды, прикосновения, слова. И спать, спать, спать, спать – пока новый день не вывернет душу наизнанку своим палящим солнцем. - Я счастлив нравиться господину. Нурлан улыбается удовлетворённо, словно именно такого ответа он и ждал. Естественно, ждал! Павлин самовлюблённый, хозяин мира, блять. - Вот как? И… что бы моя хорошая крошечка хотела в качестве поощрения? Вопрос ставит Ваню в тупик. У жизни самые больные сценаристы, как можно было об этом забыть? Ваня приподнимается на локтях и внимательно смотрит в спокойное, надменно улыбающееся лицо, потом мажет взглядом по смуглой ладони на своём бедре. - М… господин считает, что я заслужил… подарочек? - Господин так считает. Новая волна ненависти, в этот раз – направленной, острой, удушающей, накрывает с такой мощью, что дьявол в человеческом обличье, кажется, едва заметно вздрагивает, потому что скрывать её Ваня не намерен. - Сколько ярости… - Что вы, - звенит Ваня, едва справляясь с собой, чтобы не кинуться, не вцепиться в голую незащищённую шею зубами, прокусить кожу, выпустить немного наверняка тухлой, смердящей крови наружу, напиться её. – Я просто… не ожидал, что понравился настолько сильно. - Настолько, - лаконично отвечает Люцифер, и его раскосые глаза превращаются в не предвещающие ничего хорошего стрельчатые щели. «Чтобы ты сдох, сдох у моих ног, и я смог бы пнуть твою бездыханную тушу, и пинать, пока не устану! Ненавижу!» - М… - Ваня берёт себя в руки, перекатывается на бок, и улыбается так обольстительно, что воздух у его лица, кажется, начинает засахариваться. – Браслетик. Бриллиантовый браслетик. Нурлан усмехается, но выглядит довольным. - Что пожелаешь, сладкий. Короткий поцелуй обжигает кожу под рёбрами, и Ваня закрывает глаза, держит их закрытыми до тех пор, пока не вжикает молния, пока не закрывается дверь, оставив внутри комнаты только ярость и тишину. Быть может, этой мрази просто нравится издеваться. Но он является в воскресенье, сотней тысяч лишая всех потенциальных клиентов даже жалкой надежды на близкое знакомство с самой лучшей шлюхой столицы. В этот раз он берёт своё жадно, яростно, так, словно успел изголодаться, словно все эти дни подыхал от своей страсти. Оставляет россыпь синяков на бёдрах, не злых, но требовательных следов желания. Долго смотрит перед тем, как начать одеваться, полосует внимательным взглядом, от которого не спрятаться, под которым практически невозможно выжить. - Чего хочет моя киса сладкая? Ваня смеётся, вдруг осознав, что имеет некоторую власть над этим уродом. Самым красивым во вселенной уродом. Улыбается, медленно облизывая губы, проводит пальцем по золотистой щеке от нежного (один короткий удар, и жизнь оборвётся) виска к острой скуле. - Господин щедр… разве, я заслужил? - Заслужил. - Например… киса хочет новый айфон? Тупо и банально, но тут никто не оценит ни оригинальности, ни откровенности, - Ваня игрок, знающий правила на «отлично». Айфоны, кажется, созданы для того, чтобы на них насасывать. Занят? Нет. Смайлик улыбается широко и приветливо. Арсений в Питере? Ага. Смайлик тут же меняет настроение и принимается лить слёзы. Может, выпьем? Как раз хотел предложить. Смайлик-кот опять улыбается. Заедешь? Я совсем рядом, так что собирайся. Только не у главного входа, ок? Не хочу попадаться шефу на глаза. Ваня садится в огромный чёрный джип, пристёгивается и уже привычно тянет сигарету из пачки. - Ого, а это что такое? Словно не сразу поняв, о чём речь, Ваня протягивает Антону руку и двигает запястьем, чтобы буквально отвратительный браслет, усыпанный бриллиантами, блеснул в свете стоящего рядом фонаря. - Подарок от Добермана. - От кого? - Добермана. Он так на пса похож – красивый, агрессивный и тупой. Антон не сразу, но понимает, о ком речь. И присвистывает. - Неплохо. Не обижал тебя? – по традиции спрашивает Антон и двигается с места, после того, как сам протягивает свою пачку сигарет. - Нет, не обижал. - Хорошо. Зайди в сбер, - просит самый светлый человек на планете, протягивая свой телефон. – Пароль – двадцать-ноль три-восемьдесят три. - Арс не похож на Рыб. - Я в этом не шарю совершенно, но он ни на кого не похож, так-то. Пароль от сбербанка… - ...Нельзя сообщать третьим лицам. Разговор становится неуютным и Ваня не совсем понимает, что происходит, но набирает пароль блокировки на новеньком айфоне (за который, уж точно, не пришлось трахаться на износ), и вопросительно приподнимает брови. - Да ну, - легкомысленно отмахивается Антон, - не будешь же ты воровать у меня деньги. Два-ноль-три-восемь-три. - Пароль не самый надёжный. - Переведи себе сотку. - Что? - Ну твой Доберман решил заплатить он-лайн, но честно держит слово и передаёт деньги мне. Он хотел тебе лично перевести, но я отказался давать ему твой номер. - За это спасибо. Антон, если наш шеф узнает, что у него под носом я получаю такие деньжищи… Он меня убьёт, наверное. - Ничего он тебе не сделает. Ты под моей защитой. И так он искренне это говорит, словно одного его желания достаточно, чтобы защитить ото всех на свете бед. И это действительно… трогает. - Пятилетние рыцари самые храбрые, - улыбается Ваня и как-то не решается сделать перевод на собственный номер. - Мне двадцать восемь, - напоминает Антон. – Перевёл? - Нет. - Вань. Прекрати, пожалуйста. Мне что, остановить у банкомата, снять, и выдать тебе наличкой? - За что ты так обо мне заботишься? Ване действительно важно знать ответ на этот вопрос, но Антон просто говорит «потому что ты мой близкий друг», и желание спорить тут же отпадает. Нельзя маленьким детям, сколько бы им ни было лет, обламывать рвущиеся в небо крылья. Наверное, пусть в этом дерьмовом мире хоть кто-то меряет жизнь такими наивными категориями. Коротко вздохнув, он вводит свой номер в приложении и узнаёт, что записан в телефонную книжку как «Ванечка». Смотрит несколько секунд на эту надпись, и с ужасом осознаёт, что глаза начинает предательски пощипывать. Приходится зажмуриться. Ванечка. Подумать только. - Перевёл? - Перевёл. Антон то ли не замечает, то ли делает вид, что не замечает эмоционального всплеска своего пассажира, и это очень, очень хорошо. - В бар? Или к нам с Люком? Ваня открывает рот, чтобы произнести «бар», но выходит, почему-то «к вам». В этот раз выходит не так легко и незатейливо, как в прошлый раз, и ощущение собственной чужеродности и неуместности в чужом доме, в доме, где два человека, лишённые всякой грязи и мерзости, день за днём проживают свою хорошую счастливую жизнь – больно бьёт по нервам. Но всё равно, всё равно тут намного лучше, чем в общажной комнате.