чистый

Проскроллил все моменты и почти не нашёл чистых.

Доберман приходит через день почти без перебоев в течение уже трёх недель, оставляет какую-нибудь отвратительную мерзость: браслет этот чёртов, телефон, подвеску с камушком на длинной цепочке, духи со слишком приторным запахом, конверты с откровенно головокружительными суммами (если честно, все эти подарки Ване ужасно нравятся, но он не носит даже браслет, а телефон так и не распаковал, потому что не собирается хоть сколько-то сближаться с этим демоном, хоть на миллиметр дальше секса). Каждый раз задерживается на несколько минут, царапает кожу нежными прикосновениями и обязательно спрашивает, чего ещё кисе хочется. Ваня, признаться, уже раза с пятого теряется, что можно заказать. Он в простых радостях жизни ничего не смыслит, а наличка в конвертах кажется ему в прямом смысле испачканной кровью, поэтому прикасаться к ней омерзительно и даже иррационально страшно. Ненависть входит в привычку и уже начинает вызывать головные боли. Кажется, шеф серьёзно пересрался в тот раз, когда Нурлан потребовал отдать желаемую шлюху именно ему, и теперь продаёт Ваню буквально каждому желающему. Задница болит практически не переставая, штатный врач качает головой и бесполезно советует немного снизить нагрузки. Выглядит это всё так, словно трусливый шакал, которому прокусили хвост, пытается отомстить вожаку волчьей стаи. И всё это довольно мило, безусловно, только мстит шеф Доберману, а страдает, почему-то, Ваня. Хотя, кто в этом мире шлюху за человека считает? Товар, он и есть товар, и нужно срубить с него как можно больше денег, пока срок годности не вышел. Почти нестерпимо хочется всем этим поделиться, пусть даже вызвать жалость, но Антон, чёрт побери, слишком впечатлительный и добрый – одному богу известно, каких дел он может натворить в попытке защитить своего подопечного. Навредит сам себе, это точно. А Ваня хоть и ненавидит всё живое, но гадить тому, кто к нему столь снисходителен, не собирается. А страдать, так-то, дело привычное, ничего особенного. Надо просто немного потерпеть – рано или поздно Доберману надоест носиться с блядью, и он исчезнет, как исчезали все до, и будут исчезать все после. - У нас сегодня, - беззаботно говорит Антон в понедельник днём, по привычке заскочив в клуб, чтобы немного поболтать с Ваней, - ужин планируется. Мои братаны придут, Дима и Славка… Мы с Арсом те ещё кулинары, но если будет уж совсем тошнотворно, просто закажем что-нибудь приличное. Он смеётся, забавно прижмурившись, от чего от уголков его глаз разбегаются лучики смешливых морщинок – Ваня смотрит на них, и кое-как заставляет себя внешне оставаться спокойным. - Здорово. Надеюсь, вы отлично проведёте время. - В смысле? - В смысле? - Ну ты чего, Вань? Ты же тоже придёшь, правда? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, приходи! Без тебя никакого хорошего вечера не будет! И учти, если ты будешь отказываться, я дам твой номер Арсу, и он будет тебя долго и занудно уговаривать, да так дотошно, что тебе придётся согласиться, лишь бы он отстал. Если бы это был не Антон, можно было бы решить, что приглашение – изощрённая издёвка. Жизнь заставила быть реалистом, и делать вид, будто пытаешься вписаться в нормальную жизнь не хочется. Прийти, поглядеть со стороны, и снова вернуться в своё дерьмовое болото… Нет, нервы у Вани не столь крепки. Но Антон, скотина, смотрит так умоляюще, что Ване делается грустно. - Антош… Я не большой поклонник незнакомых компаний, тем более –мужских. Я буду чувствовать себя глупо и неуютно… - Но ты с ними познакомишься, и всё сразу станет в порядке. К тому же, этих двоих тебе никак не стоит опасаться, они оба – натуралы из натуралов, их гетеросексуальность буквально идеал и эталон. И они классные. Они же мои друзья, так что я шарю, что говорю. Вань, ну пожалуйста! Антон, пятилетний рыцарь, упакованный в без малого двести сантиметров роста, молитвенно складывает руки на груди, и смотрит так, словно вот-вот расплачется. И Ваня сдаётся. В конце концов, насиловать себя ему не привыкать, а отблагодарить Антона нужно, хотя бы такой мелочью. - Хорошо, - немного дёргано улыбается он, но тут же улыбка его делается шире, потому что Антон вспыхивает неподдельной радостью. – Не помню, когда в последний раз видел живого натурала. - Ура! Тебе понравится, обещаю. Я заеду за тобой где-нибудь в половине пятого, окей? Я купил отличное красное вино, вы с Арсом останетесь довольны! Если Антон будет доволен, Ваня готов хоть воду из лужи пить. Арсений, затянутый в чёрный кухонный фартук поверх футболки с оптимистичной надписью «я перестал волноваться» улыбается приветливо и спокойно, и, почему-то, не протягивает руки для рукопожатия. И тут же поясняет: - Антон говорил, что ты не очень любишь прикосновения. Рад, что ты пришёл, Вань. Я отчаянно воюю с лазаньей, но пока счёт не в мою пользу. Но Диман принёс пиццу, так что есть, чем утешиться до моей победы. Ваня никак осознать не может, что в этом мире можно всерьёз беспокоиться о таких вещах. Словно дети малые, самая большая печаль которых – отломанное колесо игрушечной машинки. Впрочем, чужая душа – потёмки, и кто Ваня такой, чтобы осуждать чужие способы оставаться наплаву?.. - Дарова, пацаны, - гремит Антон, стянув с ног кроссовки и тут же проталкивая Ваню в комнату, явно наспех переоборудованную для приёма гостей. – А вот и мы. Он радостно машет четырьмя по пути купленными бутылками вина, и сияет новогодней гирляндой. - Это Диман, мой давнишний дружище, мы с ним вместе из Воронежа приехали. А это – Славка. Славка просто супер, но если он начнёт нудеть – смело посылай его нахрен. Высочущий и внушительно широкий в плечах блондин поднимается навстречу, мягко пожимает руку новому знакомцу, и улыбается мягко, но смотрит внимательно и даже несколько пронзительно. Антон это тут же замечает, и машет руками, делаясь похожим на огромную ветряную мельницу. - И не вздумай его сканировать, понял?! Это дружеский ужин, ты не на работе, Комиссаренко! Ваня отводит взгляд, коротко здороваясь со вторым парнем – невысоким и коренастым. Тот смотрит так спокойно, словно вообще ничего в этом мире не может его растревожить. Этот Дима Ване неожиданно нравится. Он выглядит, как огромный устойчивый утёс в огромном бушующем море – как бы ни ревели волны, он останется стоять. - Профессиональная деформация, - немного виновато разводит руками Слава, - ничога не магу з гэтым зрабиць. Но я постараюсь, честное слово. Антон смеётся, согнувшись в три погибели, и атмосфера в комнате разряжается максимально. - Арс, - зовёт Дима, заглянув в кухню, - в меню есть картошка, я надеюсь? А то Слава останется не удовлетворённым. - А мусака для нашего полубога? – тут же отзывается Слава, и максимально неправдоподобно изображает возмущение. Арсений вздыхает с видом страдальца, и выходит в гостиную, уперев руки в бока. - Если у вас столько заказов, мои многонациональные друзья, могли бы хоть немного помочь. Картошка будет, Дима обойдётся оливками, как приветом с родины, ясно? Антон вообще всё, что ему ни дай, сожрёт, слава богу. Вань, есть заказы по национальной кухне? Если хочешь выиграть – играй по правилам, придерживайся сценария. Сегодня в планах – беззаботная вечеринка, и тут нужно быть своим в доску. Что ж, немного усилий, и всё получится. - Ну… я еврей. - О, - Арсений кивает так, словно делает пометку у себя в голове. – У нас где-то был хумус, кажется. Вот и отлично, я надеюсь, все довольны? После пары бокалов красного Ваня умудряется расслабиться настолько, чтобы не вздрагивать от каждого обращённого к нему взгляда, и даже кое-как участвует в ленивой беседе. Он совершенно не смыслит в нюансах обычной жизни, но, кажется, довольно неплохо отыгрывает свою роль. Но всё равно постоянно твердит себе, что всё это – лишь разовый спектакль, который ему дозволено посмотреть с хороших мест, и не более. Всё это – смешное, нелепое, обычное до спазма в горле, лёгкое – никогда не станет частью его жизни. От этих мыслей становится несколько легче играть свою партию. Антон блистает. Кажется, он действительно любит быть в центре внимания, он купается в нём, жадно впитывая каждое мгновение, словно напитываясь самой жизнью, находясь в обществе близких ему людей. А ещё Ваня вдруг думает, что для него очень важно иметь возможность открыто демонстрировать свои отношения: он то и дело прикасается к Арсению, подмигивает ему и всё в этом роде, и чаще говорит «мы» вместо «я». А Арсений, если честно, больше напоминает гордого любящего отца, чем бойфренда. Наверное, это устраивает обоих, и это лучше всего на свете – Ваня всё ещё считает, что Антон заслуживает максимум хорошего в жизни. Вечеринка затягивается до глубокой ночи, но часам к двум гости, сыто зевая (заказывать еду из ресторана всё же не пришлось), собираются разъезжаться. Глядя на них, Ваня тоже поднимается со своего места, чувствуя слишком приятную слабость во всём теле. Но не успевает он ничего сказать, как Арсений, улучив момент, пока Антон провожает ребят в прихожей, подходит и внимательно смотрит в глаза: - Если ты согласишься остаться, Антон будет очень рад. И мне не придётся за тебя волноваться. Ваня хмурится, потому что к доброте Антона он кое-как привык, но вот это вот несколько выбивает почву из-под ног. - Да что со мной может случиться-то? Арсений медленно вздыхает, словно подбирая слова, и говорит терпеливо, как с маленьким. Точно, ему же не привыкать договариваться с некоторыми детьми. - Пожалуйста, позволь ему о тебе заботиться. Ты для него очень много значишь, и, как следствие, для меня. Думаю, если ты пойдёшь ему навстречу, это будет лучшей благодарностью. И да, ты не мешаешь, а я не ревную. Клик-клак, прицельный выстрел в упор: благодарность. Нужно быть благодарным. В голове за мгновение проносится пара гигабайт тяжёлых мыслей, но Ваня не даёт себе рефлексировать, и почти мгновенно делает выбор. В конце концов, это один из самых приятных спектаклей. - Хорошо, буду рад. Признаться, торчать в общаге – не самое моё любимое развлечение. - Вот и отлично. Но учти, что спать он тебе ещё долго не даст. - У меня всё равно бессонница. - Врешь? - Отчасти. Но мне действительно не сложно не спать, если его это порадует. Я очень хочу его отблагодарить. Антон возвращается через пару минут, и придирчиво оглядывает превращённую в хаос гостиную. - Я мою посуду, а вы разбираете бардак, - командует Арсений. - Посуду моет посудомойка, - тут же принимается ворчать Антон, - нечестно. - То есть, ты собираешься позволить своему гостю спать в этом сраче? - О, Вань, ты останешься? - Пожалуй, если ты не против. Ване кажется, а может он действительно разбирает тихое «спасибо», сказанное Арсению в коротком поцелуе. От этого опять делается неловко, но дарёному коню, как говорится. Антон и правда не собирается спать: кое-как прибравшись, он забирается на застеленный диван, и принимается болтать, обо всём на свете. Арсений вот подарил ему супер крутое лего, но собрать целый замок не так-то просто, поэтому пока он больше напоминает развалины после Последней Битвы. Кто вообще любит Гарри Поттера в двадцать восемь лет? Ох, точно, это же Антон Шастун, ему всегда и вечно будет пять. Через час Арсений отпрашивается спать, и Ване становится немного легче. - Он правда тебе так много разрешает? - Мы просто друг другу доверяем, - легко, как о самой простой вещи, отвечает Антон и широко зевает. – Ну и я, как правило, не косячу. Если только не начинаю ревновать, как последний дурак. - Ревновать? Как можно ревновать человека, который так сильно тебя любит? - Ну… просто я… ну, дурак? Выпьем ещё? - А есть что-то покрепче вина? Вопрос вырывается помимо воли, и Антон тут же улавливает тревожную нотку в спокойном голосе. Быстро встаёт, скоро вернувшись с бутылкой рома, колой и стаканом льда. Ваня с некоторой тоской думает, что в этот раз пьяного пересечения личных границ в разговоре не избежать. И правда, налив по первой порции, Антон садится по-турецки, и смотрит прямо в глаза, как-то так пронзительно, что по спине бегут мурашки. - Если ты не хочешь мне рассказывать, я не полезу в душу, обещаю. - О чём? - Ты сам знаешь, о чём я. Просто мне кажется, тебе должно быть очень тяжело всё тащить одному. Но Арс говорит, что не всем легко доверяться, и я не хочу на тебя давить. В общем… если ты хочешь поговорить, я буду рад тебя выслушать. Арс говорит, что иногда даже этого достаточно. Арс говорит, Арс считает… Боже, как же тебя занесло в этот мир, ребятёнок?.. Ваня молча допивает свою порцию коктейля, а потом сам наливает себе чистого рома и прикусывает губу, чтобы немного собраться с мыслями. - Я… я не знаю, что говорить. - Хочешь, я спрошу? - Давай. Теперь молчит Антон, скорее всего, пытаясь сформулировать так, чтобы не задеть слишком сильно. - Тебе болит? – наконец, тихо выдыхает он, и смотрит в сторону. Вопрос как вопрос, у него много смыслов, допускающих множество в разной степени лживых ответов, но, мать его Арсений считает, что доверие будет хорошей благодарностью, а всё тащить самому действительно чертовски тяжело. - Постоянно, - так же тихо говорит Ваня и невидящим взглядом смотрит в окно, заполненное грязно-коричневым московским небом. – Примерно везде. - Знаю. Но не понимаю, как тебе помочь. У меня, кажется, нет лекарства. - Ни у кого нет. У жизни самые больные сценаристы, и приходится с этим мириться. - Думаешь, ни у кого нет? - Если знаешь такого, подкинь номерок, - жалко шутит Ваня, опять прикусывая губу. Доверяться страшно и очень противно, но Антон стоит и не таких усилий. Как ни странно, Антон вдруг лезет за своим телефоном, долго возится с блокировкой, а потом краснеет до корней волос. - Плюс семь, девятьсот двадцать три, шестьсот шестьдесят шесть… - Что? - Номер. И Ваня вдруг понимает, о ком они говорят, и от этой мысли делается гадко и грустно одновременно. - Почему я не удивлён трём шестёркам? - Мне показалось, что вы… что он… ну, точнее, ты… - Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут! - Что? - Цитата. Мастер и Маргарита. Золотые слова, знаешь ли. Не нужен мне его номер, прости. - Будем ждать, пока сам даст? Ваня пожимает плечами с видимым равнодушием. Что-то в этот раз Антон залез слишком далеко. - Уже даёт. Только мне всё это не нужно, понимаешь? И, пожалуй, хватит об этом, ладно? - Ты влюбился. Бац. Опять в упор, только на этот раз из гранатомёта. Голова раскалывается на осколки и оседает на светло-бежевой стене уродливым бурым пятном. - Такие, как я, не влюбляются, - Ваня лепечет, чёрт подери, но с разможжённой башкой слишком трудно контролировать голос. – Разве ты не слышал, что у шлюх нет сердца? Так вот, Антош, это чистая правда. - Не говори так. Пожалуйста, не говори так! - Ладно, - кажется, получается сделать вдох, - хорошо. Что-то ещё осталось. Но этого жалкого огрызка хватает только на тебя, ок? Воробушек, послушай: мы живём в разных мирах, и в твоём варианте всё и правда может приключиться, в твоей вселенной есть что-то хорошее. В мой же мир любовь даже мельком не заглядывала. Для тебя это имеет смысл, но для меня – чушь несусветная. - Но… но это же несправедливо! - Справедливость в моём мире появляется тенью, и то, только в тех местах, где он пересекается с твоим. Не бери в голову, я привык. Так даже спокойнее. Знаешь, чем меньше надежд, тем меньше разочарований. Антон выглядит так, словно только что получил пощёчину, и сейчас собирается заплакать. Ваня резкой болезненной вспышкой себя ненавидит: вот и отблагодарил за доброту! Но врать этому парню просто не представляется возможным. - Прости, воробушек. Я бы очень хотел, чтобы всё сбылось по твоему слову. Я бы на всё согласился, честно. Но так не бывает. К тому же, влюбиться в Добермана было бы слишком хреновой идеей, я бы лучше в тебя… но я не умею любить. И быть хорошим другом не умею, видишь, тебя расстроил. - Вань… - Всё и правда в порядке. Мне и так слишком повезло, ведь у меня есть ты. А большего мне и не нужно – я прекрасно знаю, что происходит с теми, кто хочет слишком многого. Я в него не влюблён, ладно? Пожалуйста, сделай вид, что мне веришь. Антон нехотя кивает, и тут же принимается говорить о чём-то максимально отвлечённом. Но Ваня толком его не слушает. В совершенно пустой от усталости и алкоголя голове бьётся только одна мысль: он же сейчас просто взял и признал. Признался. И не только Антону, но и самому себе. Нурлан только вопросительно приподнимает бровь, глядя на протянутый ему бумажный пакет. Ваня прерывисто выдыхает и ставит пакет на прикроватную тумбочку. Злость бьётся в горле тяжёлым пульсом, а улыбка выходит льстивой и мягкой до ядовитого. - Мне от вас ничего не нужно. Зря я подыгрывал в этом дерьмовом спектакле. Заберите все ваши подарки, и больше никогда ничего не приносите. Там не только цацки, но и все деньги в конвертах. Я оставлю себе только честно заработанное. Доберман не меняется в лице ни на йоту, но взгляд его делается чернее, чем когда бы то ни было. Чернее и тяжелей в сто тысяч раз. И теперь во взгляде вспыхивает пугающе горячее пламя. Он медленно облизывает обнажённое тело острыми зрачками, оставляя не видимые глазу кровоточащие ссадины, потом делает шаг к постели, но останавливается в нескольких сантиметрах. - Откуда у тебя эти синяки? Чёрт, чёрт, чёрт! Ваня злится и на этот вопрос, но, блять, бывают такие кровоподтёки, что их не спрячешь и тонной тоналки! - Прошу прощения. Не все бывают так сдержанны, как господин. Просто нет больше сил скрывать, честное слово. Просто нет сил оставаться в роли ласковой покладистой детки, удобной хорошенькой крошки, искренне радующейся вниманию очередного клиента. Вернувшись от Антона утром, Ваня получил приглашение в кабинет шефа, который был в ярости. Бог знает, как, но он узнал, что часть (слишком большая!) денег проходит мимо его носа, а подобного он никогда и никому не прощал. «Будешь пахать в три смены, пока не отработаешь всё, что у меня украл», таков был его вердикт. Их было трое, они были отвратительно пьяны и буквально восхитительно грубы. Боль Ване понравилась, своей мощью позволив не думать, вообще ни о чём не думать. Шлюхе – шлюхово, вот что. Сначала было страшно, а потом – легко. Когда привыкаешь к тому, что больно, становится весело. С каждым грязным грубым словом, ударом, новым синяком надежда внутри вымирала, выгорала, пока не исчезла без следа. И теперь уже ничто не имеет значения. - Кто это сделал? – рычит Доберман, яростным взглядом надавливая на каждый след былого веселья троих отбитых мудаков, получивших отличную групповушку и хорошию порцию самоутверждения. - Кто будет называть имена шлюхе? – так легко, что Ваня растягивается на постели, демонстрируя себя во всей отвратительной, испорченной красоте. – Оу, господин больше не захочет мной пользоваться? - Господин хочет. «Давай, прекращай корчить из себя добренького папочку. Можешь бить, сколько влезет. Кстати, таким, как ты, нравится кончать на лицо, желательно – на разбитый рот. Попробуешь, м?» За троих шеф плюнул на счёт девять сотен рублей, приписав «ни в чём себе не отказывай». Нежность куда больнее тычков и ударов, вот что. Но Люцифер и не должен заниматься благотворительностью, его дело – выжигать души, или то, что от них осталось после общения с его последователями. Ваня мысленно прочитывает самые любимые цитаты из «Преступления и наказания», чтобы не слушать уже привычные и набившие оскомину сомнительно ласковые словечки. Он просто машинально делает то, что входит в его прямые обязанности, и как-то не замечает, что взгляд у Добермана делается другим, чуть ли не мягким. - Крошечка сделает всё, что я пожелаю? - С радостью, господин. - Тогда… - выдох опаляет ухо так сильно, что в воздухе, кажется, начинает пахнуть гарью. – Тогда я хочу, чтобы ты сказал мне о своём самом заветном желании, когда будешь кончать. Да господин знает толк в извращениях! Урод, урод, урод, достойный всей ненависти на планете! - Господину есть дело до мечтаний жалкой шлюшки? - Считай, что так. «Чтобы ты сдох самой уродливой смертью! Чтоб тебя нашли в пакетах за гаражами на окраине города! Мразь, чтоб тебя дикие собаки разодрали!» Ваня скажет. Именно это и скажет, потому что, блять, ему платят за выполнение любой прихоти. Но до этого ещё надо дойти, собрать всю ненависть, всё презрение, всё отвращение в одну фразу. А пока покорная шлюшка забирается своему клиенту на колени, обнимает за широкие плечи, и невольно стонет, когда тело заполняется до предела. Чёрт, этот бес слишком хорош, и сосредотачиваться на своих эмоциях слишком сложно. Слишком хорошо. Слишком приятно, чтобы быть правдой… как и всегда. Он лижет приоткрытый рот, совершенно непритворно стонет, прикрыв глаза, и в тот момент, когда тело напружинивается до предела (только с Нурланом он кончает к а ж д ы й р а з), и в ушах нарастает тошнотворный звон, а перед глазами уже мелькают цветные пятна, Ваня Абрамов прикусывает припухшую губу, тянется к уху своего господина и выдыхает совсем не то, что собирался. Совсем не то, что дозволено. Совсем не то, о чём думал. - За… забери меня… Забери меня отсюда… Голос его звенит тонким льдом, нутро обжигает, из горла вырывается жалобный, униженный стон. Дышать больно, как после долгого бега по морозу, голова моментально начинает раскалываться, и, пожалуй, это был самый страшный, разрушительный оргазм в жизни. Ваня замирает, невольно вцепившись пальцами в сильные плечи, и не решается открыть глаза. Шах и мат, больные сценаристы прописали слишком унизительную и уродскую сцену. На загривок ложится горячая тяжелая ладонь, по шее проскальзывает юркий тёплый язык. Тишина затягивается мёртвой петлёй. Секунда. Вечность. Секунда. Вечность. Секунда. Вечность. По кругу. - Иди к себе, - пугающе ровным, густым голосом выговаривает Доберман, но не спешит сгонять со своих коленей. – Собирайся. Я не позволю тебе остаться тут ни одной лишней минуты. Паника накрывает с головой, отметая все прочие эмоции. Ваня дёргано улыбается, распахнув глаза. - Господин поверил? Кто же верит шлю… - Закрой рот. Ты сказал то, что я хотел услышать, а я не привык менять принятые решения, твоя просьба была чистой формальностью. Давай, иди собираться, возьми только самое необходимое. Ваня не помнит, как добрался до своей тихой, прохладной комнаты. Не помнит, как отдирал кожу под ледяной водой. Не помнит ни единой мысли. Когда в комнату входит бледный и встревоженный Антон, Ваня неподвижно сидит на своей кровати полностью обнажённым и слепо смотрит в стену.