Имя во тьме

      Ни черта уже не понятно — сколько прошло дней, сколько здесь метров, сколько в желудке бананов, сколько из них вышло, блять, обратно наружу, сколько раз имя Коннора отбивалось от стен, сколько времени осталось до конца.       Последние часы, что Хэнк бодрствовал, — если подобное существование вообще можно «бодрствовать», — он провёл в полном трансе. Тело отказывалось двигаться, подушечкам пальцев надоело щупать грязную стену, ноги устали сгибаться и разгибаться, шея вовсе не понимала, в какую сторону нужно вертеть голову, чтобы что? Увидеть ебаное ничего? Зато мозг работать не прекращал. Не сказать, что работал он верно — что вообще истинно верно для человеческого мозга? — но усердно гнал по извилинам мысли, переваривал слова и события, запускал снова, анализировал как мог.       В башку лезли дни прошедшей недели, поддевали внутренности острыми когтями, заставляли думать, вертеть, скручивать и распутывать. Прошедшие два месяца тоже были тут как тут — ведь нужно было с чем сравнивать. Всю эту новую жизнь. Жизнь с андроидом. Ради которого, кажется, и живешь.       Коннор был какой-то непостижимой загадкой, и Хэнк силился ее разгадать, хотя, одновременно с этим, понимал его гораздо лучше, чем он сам. Андроид глупо хлопал глазами, сам поражаясь своей необдуманности, когда не убивал девианта или спасал ему, Хэнку, жизнь в очередной раз в ущерб расследованию, зато лейтенант щурил глаза хитро, прятал под усами улыбку — это эмпатия. Куда уж этому тугодуму пластиковому понять, что это он сейчас такое натворил. Вот только не натворил — а все сделал очень даже правильно, очень даже по-человечески.       Первые пару недель поведение Коннора было, ну прямо сказать, из рук вон плохое. Однако все же каким-то образом Хэнку удалось его приручить — удалось обучить. Он понимал, конечно, что это не только его заслуга, что и сами сдвинувшиеся на чувствах андроиды этому тоже вполне себе поспособствовали. Вопрос в другом: проникало бы что-нибудь в механическую голову Коннора, не комментируй Хэнк все вокруг происходящее, не высказывай он своё мнение тут и там. И из этого вытекает ещё один вопрос: а почему, собственно, самый совершенный тостер планеты решил, что мнение Хэнка — то, к которому следует прислушаться? Впрочем, какая разница. Хэнку нравится. Это как будто то самое утерянное, что он не успел испытать. Не успел рассказать своему сыну. О том, кто такие люди, почему они такие, что за мир их окружает, как в этом мире существовать и как жить эту жизнь в принципе. Передавать свой жизненный опыт — разве не это цель родительская? Проблема лишь в том, что Коннор ему не сын. Коннор ему вообще никто... хотя очень хотелось бы, чтобы был кем-то. Хэнк ни за что не признается в этом ни себе, ни ему. Но ведь хотелось...       В какой-то момент прямо казалось, что они явно больше, чем просто напарники. Хэнк очень боялся мысли о том, что они могут стать друзьями — с этим буратиной? Брехня! Но они стали. Пожалуй, даже не осознавая этого и не зная в целом, что им с этой дружбой делать. Но они крепко держались друг друга, потакали взаимным прихотям — будь то желание просидеть до трёх часов ночи в баре, или непреодолимая тяга к тому, чтобы засунуть в рот измазанные в какой-то гадости пальцы. Все это шутки, все это мелочи, но разве не из них выстраиваются отношения?       Перед глазами сияют звёзды, плывут разноцветные пузыри. Та ещё каша в голове у меня, конечно. Где же он? Кого я вообще жду? И почему не могу выбраться сам? Я вижу карамельные глаза, вижу какие-то темные точки на чьей-то коже — кажется, это родинки. Вижу серый пиджак и голубой треугольник, все это такое знакомое. Острые плечи, неуклюжая улыбка — как будто ребёнок силится понять, как работают его губы, когда ему приятно или смешно. Я вижу свечение и перелив трёх цветов. Это синий, от него почему-то очень холодно и колко, но одновременно спокойно и надежно. А вот желтый — он тянется, он плавный и тревожный, но он как будто танцует со мной, с моими эмоциями... нет, он их исследует и сам становится ими. Как странно. Но самый последний цвет, что я вижу — это красный. От него совсем дурно, почти больно, он отзывается в голове острой вспышкой, а ещё почему-то режет в желудке. Как мне избавится от этих видений? О чем я только что думал? О ком-то с карамельными глазами и с этими его родинками. Что не успел его обучить, что он даст мне умереть, что с ним что-то случилось, что он обязательно придёт ко мне, что надо будет сводить его на концерт, что он нашёл Иерихон. Что такое Иерихон? Это его имя? Нет. Коул. Имя моего сына, его зовут Коул... но я жду не его. Я жду кого-то, кого ещё могу спасти. К-Кон... Конр... Конрад?       — Коннор.       Шёпот имени растёкся по железному полу шипя и истязаясь, заполняя собой помещение и черепную коробку. Так по-андроидски систематизирует информацию в голове, так навязчиво расставляет её по полочкам. Коннор не любит, когда у Хэнка в голове каша. Хэнк любит, когда Коннор помогает ему собраться с мыслями. Даже если это всего лишь его имя.