Имя во тьме

      Это просто удивительно, как сама судьба, или вселенная, или неведомое бестелесное создание вне этого мира смеялось над ним. Но это простое совпадение, что, разумеется, так и было. Просчитать вероятность Коннору легко, но вот поверить в неё... приехать на место преступления, где андроид не был виновным, где андроид был влюблён в человека, где человек покончил с собой из-за этой невозможной, неправильной связи. Она пыталась остановить его, но вместо этого только поранилась сама. Ей было страшно — страшно терять любимого, страшно покидать прежнюю жизнь, страшно начинать новую. Вряд ли она вообще осознавала, что стала на путь девиантности. Это все какой-то сон, или сюр, или бред. Но Коннор не знал таких понятий, он видел факты, и факты говорили ему, что произошедшее в доме абсолютно реально. И в целом все очень удачно — для него, — надо как-то это использовать. Дать намёк лейтенанту, не вызывать подозрений, вложить в голову идею, не вызывать подозрений. Заставить Хэнка прочитать дневник, убедить сделать выводы. Не вызывать подозрений.       Глупый вы старикашка, не понимаете намеков. Или это я — пластиковый болван. Не умею намекать эти ваши намеки, это слишком человечно для тостера. Я больше ничего не мог сделать, лейтенант, простите меня, вы снова злитесь — и я не до конца понимаю... что-то не так? Почему вы уходите? Ну конечно, вам нужно выпить именно сейчас. Надо что-то сказать... а он передразнивает. Кажется, совсем устал. Хочет домой. Но я обязан закончить здесь, сделать все по правилам. И кстати, лейтенант, я знаю куда. Вот бы вы обрадовались, если бы я сказал это, начали бы острить и поддразнивать... но я вынужден сказать совершенно другое — мы должны ее арестовать. Ну разумеется вы против. Да, я олух, ржавый кретин... и я действительно для вас теперь лишь кофемашина, от этого больно, знаете?       А я вот не знаю. Но почему же тогда ваши слова такие колкие, что заставляют выть и корежить все биомеханические внутренности? Вы смотрите на меня — наконец-то — бешено и растерянно, и я не могу этот взгляд принять. Надо с этим заканчивать. От него сегодня уже не будет толку, и лучше ему будет сейчас побыть одному. Да, разумеется я ее арестую. Вы можете меня остановить, но не делаете этого. Очень жаль. Полагаю, не мне одному сегодня так страшно.

***

      Лейтенант явно что-то подозревает. Даже думал, что меня заменили — это было бы действительно намного легче объяснить, как и потерю памяти, но я все ещё помню Сумо, и было бы просто отлично, если бы Хэнк не напоминал о нем постоянно. И все остальное я тоже помню, и было бы отлично, если бы никогда этого не знал.       Хочется как раньше быть с ним постоянно рядом. С полудня и до полуночи. Но выходит все иначе... и это все накрывает сбоями, щекочет искристые нервы.       Видеть его угрюмое лицо каждое утро, ставить перед ним на стол горячий кофе, в надежде на взгляд, или улыбку, или кивок, но... но всегда слышать только тихое «Спасибо», и оно — последнее нежное слово за наступающий день.       Смотреть на большую тёплую спину, когда идёшь чуть позади, когда он говорит «держись за мной», потому что пытается защитить от неизвестности, потому что знает как лучше.       Надеяться на короткое прикосновение — ободряющее, волнующее, но не поймать даже доброй улыбки и звездных складочек в уголках глаз.       Наблюдать, как ровно в момент окончания рабочего дня он поднимается с кресла, грузно вздыхает, говорит устало — добрых, блядь, электрических снов, — уходит. Направление — ближайший бар или алкомаркет.       Осознавать, что никто не поможет добраться до дома. Никто не позаботится о завтраке и грязном белье. Никто не спросит о самочувствии. Никто не услышит тихих извинительных слов о том, что зачем я тебе сдался, господи, да оставь ты меня уже в покое, ладно, давай сюда своё рагу, блин, вкусно, знаешь? Спасибо, Коннор, я этого не заслуживаю.       Беспокоиться, ведь никто не спрячет в новое место револьвер, никто не получит больше за это по шее, никто не услышит успокаивающего вздоха, что давал понять — пока что можно не волноваться.       Никто — это я. Теперь для него я никто.       Вероятность выживания Хэнка ещё никогда не была ниже 50%, и Коннор с холодящим ужасом ждал этого момента, и каждый день просчитывал вероятности, чтобы этого не случилось. Потому что он не знал, что будет делать в такой ситуации. Только что не молился каждое утро, знать бы вот только как, кому и зачем.       Все задачи, что они разгребали последнюю неделю, не стоили практически ничего — ни времени, ни сил, на них потраченных. Коннор был взвинчен до максимума, старался все процессоры направлять исключительно на работу. Он решил, что найдёт Иерихон, чего бы ему это ни стоило — главное, чтобы не Хэнка. Цеплялся за каждую, самую мельчайшую возможность, и наверное не удивительно, что они не работали. Что он будет делать с обителью девиантов дальше — разберётся на месте, но это казалось таким недостижимым сейчас, а время поджимало, оставалась лишь одна неделя, — и тогда ругательства лейтенанта Андерсона будут уже не для него, а для его «воинственной копии». Ну уж нет, ведро с болтами здесь только я. И кофемашиной работать здесь буду тоже только я. И на вероятность выживания смотреть тоже буду лишь я один.

***

      Коннор стоял посреди допросной, ждал подозреваемого, сжимал-разжимал кулаки, бешено пускал желтые огни диода по кругу, а те зло перекликались с красными. Его процессоры, которые так старались заниматься лишь расследованием, снова застряли в экзистенциальных мучениях.       Эти мучения не без беспокойства разглядывал Хэнк сквозь стекло. Снова его андроида штормит. Он так давно на него не смотрел — так долго, по крайней мере. Интересно, как часто этот его диод вытанцовывает такие световые кульбиты? И почему сейчас? Ничего ведь даже не происходит, он не отправляет отчёт в киберлайф, потому что его глаза — Боже, его глаза — открыты, и он смотрит на своё отражение и как будто злится на него, на самого себя, ногти в пластиковую кожу вдавливает. Думает, меня здесь нет, а я вот он я, как чертов вуайерист стою и разглядываю это загнанное в угол — неужели мной? — существо. Что же с тобой, парень, творится? Почему ты не хочешь мне рассказать?       В допросную наконец заводят очередного подозреваемого. Диод затихает, собирается, возвращает ему жгучий голубой. Карие глаза сверкают и вновь становятся болезненно холодными, Коннор приступает к допросу. Хэнк тяжело опускает голову, рассматривает свои ботинки, изучает хитросплетения собственных шнурков, ногой по полу нервно выстукивает ритм засевшей в голове мелодии — лишь бы не видеть происходящего по ту сторону стекла.       Коннор знал, что лейтенант больше не наблюдает за его допросами. Не могу, говорит, видеть, как ты мучаешь этих несчастных. Ему бы очень хотелось и самому этого не видеть, и даже вовсе не участвовать в этом цирке, но шоу должно продолжаться, ведь зритель все ещё держит его внимание, не отпускает, пытается шоу контролировать изнутри. Коннору сложно было держаться посередине — человеческие эмоции слишком сложны, чтобы понять, где на самом деле ты переборщил. За неимением бóльшего опыта в этом вопросе, приходилось планку заведомо повышать, чтобы случайно не оступиться, не задеть эмоциональную мину. Зачастую это мешало и расследованию — девианты самоуничтожались, либо стоически, абсолютно назло, молчали как надгробные плиты. Приходилось считывать память и отправлять на пересборку. Что из этого хуже одному богу известно. Только вот Коннор о боге не думал, потому что не знал его, но думал слишком много об уничтоженных им девиантах, потому что их он знал, и сколько бы не убеждал себя, что все это вирус, что их эмоции и желания — лишь симуляции, принять содеянное не мог.       Что ж, одно другого все равно не исключает. Какую бы цель я ни преследовал, я ее добьюсь. Даже если малыми жертвами.       Допрос снова заканчивается неудачно. Это волнует и одновременно радует. У девиантов есть ещё время, у Коннора — нет.