Ценник жизни

Больница надоела тебе слишком скоро, однако избежать монотонных дней, наполненных однообразными процедурами и не блещущими разнообразием вопросами, всё же не удалось. Под глазами налились пёстро-чёрные синяки, равно как и по всему остальному лицу и коже на теле, нога и рука были заточены в гипс и иммобилизированы наглухо, но, благодаря сбережениям Юны, которые та столь долго копила на какую-то там новую безделушку, удалось подсуетиться и договориться с врачами, чтобы наложить тебе чёрную новомодную шину на ногу, так что теперь ты могла, хоть и очень медленно, с болью и усталым кряхтением, передвигаться по палате и пахнущим хлоркой коридорам. Где коротал эти дни не менее покалеченный Юнги, ты не знала и знать не желала, ощущая к юноше смесь страшного чувства предательства с его стороны и странной необузданной сладости. Это нельзя было ничем описать как потому что ты сама для себя категорически запретила о нём думать даже вскользь, так и потому, что ещё не существовало подобного ни в живых, ни в мёртвых языках всего мира. И всё же ты долго, отходя от наркоза, жалела о том, что нанесла, пожалуй, слишком много травм оппоненту и переживала, как же там теперь Юнги, что наотрез отказывается от любой помощи, в том числе и медицинской. Хотелось сорваться с койки и бежать, бежать, пока не настигнешь знакомый, уже почти родной порог громадного дома, а там — выученной дорогой. До лестницы деревянной и витой с красивой резью узоров на перилах, а следом — налево сразу, чтобы без стука в комнату ворваться и наткнуться на такую уже близкую и тёплую неприязнь взаимную. А было ли взаимным ещё хоть что-то, кроме неё? И всё же, едва вытерпев недельную пытку однообразием и болью, когда тебе сняли гипс с лица, что защищал и помогал срастаться костям носа, вынули тампоны из носовых ходов, что сопровождалось длительным, но для подобной процедуры рутинным кровотечением, ты всё же вырвалась на свежий воздух. Зажимать сигарету в пальцах сломанной руки было мучительно больно и неудобно, а целая извечно стискивала ручку костыля, так что ты дымила, закусив фильтр зубами, отчего дым постоянно изъедал травмированный нос и зарывался в глаза, вынуждая от щиплющей боли жмуриться. Однако, даже это не мешало тебе курить буквально одну за одной, точно жадный путник, что дорвался до бурдюка с водой. Первым делом ты отправилась домой, чтобы показаться сестре и наконец успокоить её в том, что ты жива и идёшь на поправку, однако ты ещё не знала, чем это всё закончится. У порога тебя ждали все аккуратно собранные вещи в чемоданах и сумках, а мать холодным и сухим тоном оповестила, что ты больше здесь не живёшь. Видите ли, ей не хотелось стать причиной слухов, что её и без того далеко не идеальная старшая дочь стала куском избитого мяса и, вместо поддержки и беспокойства ты получила заботливо сложенные мешки с одеждой. Даже денежную заначку за бельевым ящичком в комоде она сохранила нетронутой, однако вдогонку решила прикрикнуть о том, что ты, должно быть, торгуешь своим телом, раз сумела заработать подобную сумму. Тебе же было глубоко плевать; давно ты не считала этих людей своей семьёй, и только Юна держала тебя в этом доме. Юна и отсутствие возможности свалить наконец из этого дурдома, крысиной ямы, которую люди незнающие вашей подноготной звали райским гнёздышком и решительно не понимали твоего ярого стремления убежать. Юна же, явно решив помочь напоследок и уливаясь слезами, подключила Тэхёна и Инсаёнг, которые терпеливо и заботливо согласились взять тебя пожить к ним домой вместе со всем барахлом. Ты лишь благодарно и устало изобразила улыбку на обезображенном лице и попросила их перевезти твои вещи, пока ты будешь отсутствовать. Пока подростки занимались твоим переездом, ты под крики матери покинула отчий дом и направилась через дорогу. Преодолеть даже минимальное расстояние было сравнимо подвигу, однако ты двигалась уверенно, чеканя каждый хромой шаг. В сумке на ободранном плече, улитом зелёнкой, лежало настолько несметное богатство, что ты даже опасалась передавать его в чужие руки, однако желание откупиться от того греха, который был тобой совершён в семнадцать, пересиливало. Ты постучала увенчанным резиной кончиком костыля в дверь перед собой и принялась терпеливо ждать ответа по ту сторону. Он последовал едва ли незамедлительно, и в дверном проёме показалось осунувшееся лицо Хьеон. — Боже мой, Т.И, — тихо выдохнула та и прижала к раскрытому рту обветренную ладонь. Ты только криво ухмыльнулась, насколько позволял перештопанный рот, и протиснулась в щель между дверью и главой семейства. — Кто тебя так? — Твой сын, — последовал незамедлительный и, пожалуй, как ты рассудила секундой позже, слишком сухой и грубый на тон ответ. Сам же Юнги нашёлся стремительней, чем хотелось — сидел за столом на кухне-студии, разделённой с гостиной широким кожаным диваном, и цедил чай, то и дело морщась от боли. — Чего припёрлась? Ещё захотела? — огрызнулся он, на что ты молча прошла дальше и, под ругань подоспевшей Хьеон бросила на стол файл с бумагами. Белое полотно на дубе выглядело инородным, диким, чужим. Между листков с документами резинкой для волос были стянуты стопки мятых купюр. — Квота на операцию, бронь на билеты в Германию, деньги на перелёт, лечение, жильё, реабилитацию, необходимые пакеты документов — здесь всё. Собирайся, Хьеон, самолёт через семь часов. Я всё устроила. И это сказать оказалось куда труднее, чем сделать. Казалось, что каждое слово приходилось давить из себя, выцарапывать клещами из самой глубины грудной клетки, а те выходили столь неохотно, что причиняли неописуемую боль. Не выдержав тишины и давления, ты буквально рухнула на стоящий рядом стул, подперев голову здоровой рукой. Тишину разрезал звук упавшего костыля, после чего все буквально отмерли — Юнги схватил изуродованными руками папку с документами, принявшись пересматривать их, как ребёнок, что получил долгожданную игрушку в подарок, а его мать просто рухнула на подкосившиеся колени и разрыдалась в голос. — Это… это правда, Т.И? — сквозь рыдания спросила она. Ты только безучастно кивнула и постаралась не дать схватить себя за ладонь, но потерпела неудачу. Случилось то, чего ты больше всего опасалась и не желала. Пришло время раскрывать все карты. — Но… Почему? Почему ты нам помогаешь? Мы — чужие люди, а мой недоумок-сын и вовсе изуродовал тебя до неузнаваемости. — Смею напомнить, что и я его тоже, — подметила ты, на что поймала отдалённое фырканье Юнги, копавшегося в бумажках. — Хьеон, когда мне было семнадцать, я залетела. По глупости, думала, что это вечная любовь, но знаешь ведь сама, какая это глупость. Он убежал, едва увидав две полоски на тесте, а я решилась не делать аборт. Родители сразу же отвернулись от меня, а дочь — Джии — родилась с врождённой патологией. У неё была лейкемия, из-за которой мой ребёнок буквально сгорел за несколько месяцев. Ей можно было помочь, но у меня не было денег на лечение, а подпольные бои тогда не приносили и десятой части того, что я имею сейчас с одного выхода на ринг. Я увидела в Хваре отражение своей дочери, шанс помочь кому-то, раз не помогли мне. Сейчас у меня опять нет ничего, но у тебя будет. И будет у Хвары. Хватит плакать, я не ради этого терпела столько боли от твоего сына, чтобы сейчас всё похерить из-за того, что ты проплачешь лишний час и пропустишь самолёт. Беги, обрадуй дочку. Но Хьеон не соскочила с места, чтобы ринуться собирать чемоданы. Она, тихо всхлипывая, поднялась на ноги и столь мягко обняла тебя, тихо бормоча слова благодарности и гладя тебя по голове, что ты впервые поняла, что это такое — быть любимым ребёнком. С усилием поджав губы, чтобы не разрыдаться следом, ты стоически выдержала испытание нежностью и только кивнула, когда женщина сказала, что отправляется собирать вещи, через слово благодаря. Кинула на Юнги суровый взгляд и скрылась за поворотом. — Так вот, почему ты боролась, как сумасшедшая — твоя победа дала тебе больше денег, чем мне, — наконец отозвался отмерший Юнги, и ты кивнула. — Сделаешь мне чай? Думаю, я заслужила промочить горло, — проигнорировав его очевидное высказывание, попросила ты, натужно следя за каждым движением бывшего соперника. Он тоже хромал, двигался тяжело, а желваки беспрестанно ходили под кожей; Юнги было в тягость каждое движение. — Ты сломала мне рёбра, нос и организовала трещину в голеностопе, — зачем-то сказал он, потянувшись к чайнику. Пахнуло матчей. — А ты мне — ногу, кисть и половину лица, — смешок сам сорвался с рваных губ. Когда раны заживут, ты едва ли сможешь смотреть в зеркало без отвращения. — Вот и обменялись любезностями. Слышал, тебя из дома выгнали. — Было дело. Перекантуюсь у Инсаёнг, а там стипендия — сниму комнату на окраине, — и тут в дверь раздался звонок. Юнги гаркнул оглушительное «Открыто», и на пороге показалась вихрастая голова Тэхёна. — Шеф, мы припёрли шмотки, — слишком уж весело заявил он, пока ты непонимающе озиралась по сторонам. — Отлично, грузите на первый этаж в гостевую спальню. — Юнги, что происходит? — наконец спросила ты. В голове не укладывалась вся эта ситуация, однако червячок надежды жрал изнутри, возясь так яростно, как никогда. — Я тебе мозг отбил вместе с костями? Пока ты пиздела с матушкой, я попросил Тэ и Инси привезти твои манатки сюда. Здесь поживёшь. — Меня спрашивать не надо было? — рыкнула ты, однако изнутри вся сияла от счастья. Негодование прошлось по мышцам, ты фыркнула, выражая недовольство, однако, отпив горячего чая, почти начала улыбаться. — Да ну тебя нахуй с твоей этой гордостью — «усрусь, но помощи не попрошу». Завали рот, пока не помог и в этом. А сам Юнги безбожно улыбался и в этой улыбке было целое невысказанное всё. То, с какой неохотой и каким отчаяньем он ронял кулаки на твоё лицо и тело, как желал выбить все улыбочки и ужимки эти, что не давали покоя юному сознанию, как боялся видеть тебя после и как столь страстно этого желал. Больше, чем пищи — голодающий, воды — жаждущий, воздуха — утопающий. Больше всего в этой жизни — лишь тебя увидать, хоть украдкой, хоть исподволь, хоть с болью невыносимой, что рождалась снова и снова в глубине грудной клетки, стоило лишь в полубреду взгляду зацепиться за похожий на тебя образ, что стал Юнги святым. Тебе — все его молитвы; тебе — все подношения и сердце молодого тела, что Юнги сложит, точно агнца на заклание пред алтарём твоим; тебе — всего его и даже больше, чем может дать простой человек. — Как мило, — скривилась ты деланно и очень искусственно, потому что изнутри натурально сияла. Это проявлялось в блеске глаз и бешеном совершенно биении заполошного сердца.- Не хочешь больше ничего сказать? На самом деле тебе было плевать совершенно на все эти признания, извинения и покаяния. Не следовало бы озвучивать всё, что так трещало и буквально стрекотало меж вами статикой, потому что это было бы лишним. Тебе давно наплевать стало на голые слова, ведь в них нет честности; ты куда больше дорожила поступками, а один только твой переезд сделал то, что никогда не сделали бы слова. Он заставил тебя впервые искренне и чисто улыбнуться Юнги. Не скалиться сопернику на ринге, не кривиться наглому мальчишке, не усмехаться надменно и дерзко, отстаивая тем самым собственную независимость перед Юнги, а по-честному рассиять лицом и душой, излучая волны тепла не телесного, но душевного, о существовании которого внутри ты давно позабыла. И, что самое главное было для тебя сейчас, Юнги сиял точно так же. Пытался скрыть это за наглой ухмылочкой, спрятать в кружке чая, однако довольство всё равно ускользало от него, пробираясь тебе в самую душу. — А что я должен говорить? — сыграл в дурачка юноша, на что ты сурово воззрилась на него. Подобные речи и ситуации в данном случае были для тебя не более, чем игрой в кошки-мышки, в которой победитель заранее ясен. Под твоим взглядом Юнги наконец сдался. — Ладно-ладно, мне не следовало бить тебя так сильно. Сломанная нога была лишней. — Знаешь, каких трудов мне будет стоить не разбить гипс о твой хребет, когда его снимут? — Сперва догони, хромоножка, — плохо скрывая счастливый непринуждённый смех, отозвался Юнги. В кухню шумным табором спустились Инсаёнг и Тэхён, которые всё это время таскали сумки и коробки в спальню на первом этаже. Сперва тебе показалось это обидным — словно Юнги всё ещё пытается дистанцироваться от тебя, а после ты сообразила, что это исключительно из-за того, что ты физически не сможешь подняться на второй этаж без посторонней помощи. — Ты уже признался ей? — в лоб спросил Тэ, заглядывая на кухню и по-свойски усаживаясь на край стола. Его младшая сестре с безбожно довольным видом улыбалась. — Завали ебало, — отозвался Юнги без особой злости. Ты же отчего-то вспыхнула, точно малолетка перед объектом воздыхания, а Инси рассмеялась. — Такой цундэрэ, как Юнги, даже под страхом смертной казни не скажет, что Т.И. ему нравится, правда, Юн? — Тебе тоже помочь заткнуться? — уже более злобно буркнул парень и, судя по тому, с каким остервенением он хлебал чай, старательно пытался утопиться в кружке. Ты же просияла. Наконец ты дома.