Осколки

Александра. Встреча с Сережиными родителями далась мне очень тяжело. И дело не только в чувстве вины, нет. Отец… тяжелый. Я физически чувствовала его неприязнь на себе. Но осуждать его за это не могла. Как и Сережину мать, Татьяну Викторовну, которая совсем терялась в тени мужа и тоже держалась максимально холодно. Я не осуждала никого. Просто я должна была их встретить и честно про все рассказать. Потому что виновата во всем только я. Интересно, что ситуацию как-то пытался сгладить Олег. Из уважения ли к Сергею или из жалости ко мне — не знаю. У него даже немного получилось — меня перестали игнорировать. Уже в клинике, когда к Сергею разрешили зайти, Татьяна Викторовна вдруг осталась в коридоре со мной и сказала: — Не обижайтесь на Геру, он всегда за детей очень остро переживал. — Я не обижаюсь. В конце концов все из-за меня и Георгий Борисович имеет полное право. — Вы тут не при чем, просто наш сын иначе не мог. — Все-таки, при чем. Поверьте, я действительно не хотела, чтобы все так обернулось. — Вы правда его любите? В другой ситуации меня бы такой вопрос задел, но сейчас я ее понимала и искренней жалела. — Да. Я понимаю, как все выглядит со стороны, Татьяна Викторовна. Но нет, я не молоденькая меркантильная дурешкая, которая охомутала и втянула во что-то мерзкое известного музыканта. Все совсем иначе. Женщина подняла бровь, совсем как Сережа. — Скажем так, — продолжила я, — доход моей семьи позволяет мне не искать мужчин для того, чтоб они обеспечивали мой комфорт. Это раз. Сергей знал с самого начала всю мою историю, я несколько раз предлагала ему выбор, но он остался. Это два. И три — я действительно его очень люблю, что бы вы не думали. Сережина мать посмотрела на меня как-то иначе. — Не злитесь, Саша. Я не понимаю, что говорю. Я же ничего о вас не знаю, кроме того, что вы прекрасная девушка со слов моего сына. — Да, я ни в чем вас не обвиняю. Сейчас все очень напряжённо и непонятно, мы нервничаем, и я это понимаю. — А вы старше, чем кажется… — Я умею принимать решения и нести ответственность, вот и все. — Не ершитесь, Саша, я не хотела вас обидеть. Просто мы на нервах, врачи ничего не обещают, только какие-то туманные прогнозы. — Это здесь они ничего не обещают, послезавтра я переведу Сергея я другую клинику. Кома их профиль, так что и прогнозы там получше. — Это дорого? — Я потяну, не бойтесь. Мы помолчали. Я — потому что совершенно не понимала, что от меня хочет услышать эта маленькая женщина. Почему молчит Сережина мать я не понимала. Переваривает сказанное? Радуется, что я не распродам имущество ее сына, пока он в коме? — Саша, — Татьяна Викторовна сменила тон. Действительно переварила сказанное? — вы правда простите меня, я на вас накинулась. Не думала, что вы еще девочка совсем, вот и нафантазировала невесть что. Сережа толком ничего не рассказывал, я только по голосу понимала, что он счастлив и у него все хорошо. — Он хотел нас познакомить, когда все закончится. — Сережа отца переполошил неделю назад, позвонил, спросил есть ли у Геры костюм. Ворчал, что нужно обязательно купить, а то в чем он будет сына женить. Наверное, я слишком явно побледнела, если Татьяна Викторовна вдруг прикрыла рот ладонью и почти прошептала: — Вы не знали? — Нет. Сережа не успел. — Простите, Саша. Может быть он так шутил, конечно, но… Я видела какой он приезжал последний раз, как по телефону, видимо с вами, разговаривал — у него взгляд сразу другой становился, — женщина помолчала и продолжила, -Знаете, Саша, мне ведь совсем не с кем о Сереже поговорить. Гера закрылся как всегда, ему проще все в себе пережить, а я так не могу. Когда Настюши не стало мы с Серёжей разговаривали, а сейчас мне даже поделится не с кем. Мне стало ее искренне жаль. До этого я ее жалела как-то дежурно, потому что нужно, потому что это не чужие Сергею люди. А теперь я поняла, что даже ее невысказанные обвинения в начале продиктованы только страхом за любимого сына и болью. А ещё одиночеством. — Татьяна Викторовна, — я достала блокнот и быстро нацарапала свой номер, — если вам нужно будет поговорить с кем-то о Сереже, вы звоните. — Спасибо, Саша, — она сложила листок и аккуратно убрала его в сумку, — я обязательно позвоню. Вы нас тоже в курсе держите. — Ещё один момент. Я знаю, что Сережа вам финансово помогал. Скажите, сколько, я буду переводить. — Не стоит, — Татьяна Викторовна улыбнулась, — мы не все тратили, кое-что скопили. — Я просто хочу, чтоб все было как он привык, когда Сережа очнется. Врачи прочат реабилитацию, а я думаю, что в привычном мире ему будет легче. — Если все действительно так, как вы говорите, то Сереже очень повезло. Я пойду проверю, как там Гера, что-то он задержался.

* * *

День дался мне большой кровью. В Лешкину квартиру я почти ввалилась, присела на пуфик в прихожей и не нашла сил встать. Если бы Сережкины родители были другими, мне было бы легче? Очень вряд ли. — Вернулась, — в прихожую прихромал Лешка, — ужинать будешь? — Тогда приготовь, да? — сил оторвать голову от такого удобного шкафа не было. — Я зверь что ли? Я доставку заказал. Через пятнадцать минут привезут. — Спасибо, Леш. — Они совсем упыри? — Кто? Родители? Нет, ты что. Просто они сейчас потерянные и им больно. — Ты всех можешь понять, Шурка. А они тебя поняли? — Не знаю. Да и не важно. Хватит, Леш. — Если хватит, то вставай. Я тебя не подниму, я инвалид. — Это временно. Ты быстро затянулся, к тебе же в мясо ноги были буквально. — На мне как на собаке. Зубы не заговаривай. Конечно мне пришлось встать, пойти умыться. Пока я разглядывала в зеркале свою унылую физиономию привезли ужин. Я могу поспорить что там есть греческий салат, нежно любимый мной и какая-нибудь противная жутко острая лапша, обожаемая Лешей. Вода была ледяная, от нее ломило пальцы, но я, почему-то, не могла убрать руку из-под бьющей из крана струи. Все-таки, хорошо, что Леха меня тормошит и заботиться, бы одна сейчас точно не смогла. С мамой мы все же сильно отдалились, хотя я это никак не хотела признать. Она переживает, конечно, хочет помочь, но у меня постоянно такое чувство, будто ей неловко или она меня стесняется. Это не вчера началось, но я этого старалась не замечать, до последнего времени. А Лешке все равно. Он валенок и ел со мной песок одним совочком. Не умеет сочувствовать, но умеет обеспечить тылы. Чудо, а не мужик. Я фыркнула. Ну да, четвертак, уже мужик, можно сказать. — Шура! — Иду. Тяжелый длинный день и к Сергею так и не пустили. Я этого и хочу, и очень боюсь. Я никогда не видела людей в коме, вдруг он там совсем другой? Не живой. Это во всяких фильмах люди лежат под простынкой в реанимации и как будто спят, но кома ничего общего со сном не имеет, как в фильмах тут не будет. А как будет? Я наконец закрыла кран и сняла с хромированного сушителя полотенце. Хорошо, что есть Лешка. Я не знаю, как сейчас без него бы жила. — Я думал ты утонула там, — проворчал Леха, распаковывая пакет с контейнерами из доставки, — садись. Траву твою тебе заказал, нормально? — Это не трава, — я вскрыла упаковку греческого салата, — там еще сыр и маслины. — Трава, — припечатал Леха, — если что, мясо на двоих. — Спасибо. — Дина заезжала днем, испекла кекс, будешь? С яблоками? — Шарлотку? Да, наверное. — Шура? — Лешка отложил вилку, — С тобой нормально все? — Не очень, — призналась я, — надо как-то жить дальше, а у меня сейчас даже дома нет. — Оставайся у меня. — Нет, Леш, спасибо. В Луговом опасно, конечно, но еще есть Сережина квартира, вряд ли его родители будут против. — Чтоб каждый день в этой квартире на стену лезть? Ты туда даже зайти сразу не смогла. — Лёш… — Хватит, Шур. Оставайся, да и не вожу я никого, че ты преувеличиваешь всегда, как будто у меня не хата, а бордель? — Почему — бордель? Просто ты гостеприимный, а я люблю тишину. — Тишина тебя добьет. Нельзя тебе тишину. — Андрея выписывают скоро, если что к нему переберусь, ему кто-то помогать пока должен. — Тебе самой пока кто-то помогать должен. Шурка, ты не вывезешь. — Вывезу. Я всегда справляюсь. — Ты уже не вывозишь. Дурака не валяй, дай тебе помочь. Ты сильная, ты охренеть какая сильная, но тебе нужна пауза. — Тылы и сильное плечо? — Плечо у меня здоровое, тылы не дам! — Иди ты, — я не удержалась и улыбнулась, — Леш, я ценю, что ты помогаешь и поддерживаешь, но в тягость… Леха недослушал, с грохотом отодвинул стул и поднялся настолько быстро, насколько позволял его гипс. — Значит так, — он оперся руками на стол и в голосе проскочили нотки очень похожие на дядю Игоря, — я тут не в благородство играю и не из вежливости тебе такие предложения делаю. Тягость-шмягость, придумала тоже! Если бы я не хотел и не мог, я бы молчал в тряпку и срать я хотел, что обо мне люди подумают, поняла? Если я говорю, переезжай пока ко мне, я буду тебе помогать, значит я этого хочу и я это могу. — Лешик, сядь. Я поняла. Давай пока попробуем. Выбора у меня, похоже, нет. — Сразу бы так, — Лешка подтянул назад стул и сел, — посуду не мой, иди ложись лучше. От такого предложения я не стала отказываться. В Лешкиной двушке я заняла диван, не смотря на все возражения и благородные Лехины порывы. Надо бы этот диван расстелить, но как же лень… Ничего не случится, если я минут десять полежу, а потом займусь диваном. Конечно, ничем я не занялась, а почти сразу отключилась, как только положила голову на подушку. Сквозь сон услышала, как прихромал Леха, но открыть глаза не смогла — веки никак не хотели размыкаться. Неумело и неуклюже друг накрыл меня одеялом. Медведь он и есть медведь, но есть в этом что-то очень ценное и трогательное.

* * *

Две недели прошло. Потом ещё две. Ничего не менялось. Как я пережила это время я не буду говорить — слишком сложно. Сергея я перевезла вовремя, потому что потом его состояние резко ухудшилось и транспортировать бы было нельзя. Весь месяц я искала врача, хоть какого-то, который бы дал утешительный прогноз или предложил решение. Но, максимум, что мне предлагали, это дождаться стабильного состояния и вывезти Сергея в Штаты, Израиль, Германию, Швецию… Вариантов была масса, но прямо здесь и сейчас никто ничего не обещал и не мог. А время уходило. За этот месяц выписали Андрея, Дашка вернулась из лагеря и отправилась на свой первый курс, а у Лешки срослась нога и он сокрушался, что поганая погода не дала ему закрыть мотосезон. А ещё у нас появилась Лиза. Та самая Лиза, которой я когда-то звонила, а Дашка считала козой. По иронии судьбы, работала Лиза в той самой клинике, где сейчас лежал Сергей. И надо признать, она нам здорово помогла, потому что я действительно не справлялась со всеми делами, а Лиза ухаживала за Андреем, в свои дежурства следила за санитарками, чтобы все сделали как надо и искала ключики к Дашке. Мы и сдружились на почве того, что Лиза попросила у меня совета, как задобрить будущую золовку. Что эти нежные отношения с Андреем у них кончатся свадьбой я вообще не сомневалась. Я не могла пожелать другу более подходящей девушки. Спокойная, тихая, рассудительная Лиза была очень похожа на Андрюшку. Я украдкой подглядывала за их отношениями, когда заезжала в гости и от всей души была рада за Андрея. Про Надю мы старались не говорить. Это оказалось внезапно просто — был человек в твоей жизни и его не стало — будто ластиком стерли, и никто о нем не помнит. Когда исполнился ровно месяц, как Сережа в коме, мне позвонил нотариус. — Лишина Александра Алексеевна? — Да. — Меня зовут Яков Михайлович Ясенев. Я нотариус Сергея Георгиевича Топольского. — Я не совсем понимаю… — Сергей Георгиевич просил вам кое-что передать. Вам удобно подъехать сегодня? — В течении часа устроит? — спросила я, посмотрев на часы. Нотариальная контора была в тихом центре, в старом доме с высокими потолками и широкими каменными лестницами. — Александра Алексеевна, — поднявшийся мне на встречу из-за массивного дубового стола мужчина не спрашивал, а утверждал. — Да, а как вы… — У Сергея всегда был хороший вкус на женщин. — Странный комплимент, — я села и почти утонула в мягком кресле. — Теряю сноровку. Александра Алексеевна, вот, — он подвинул ко мне два конверта — один толстый, второй совсем тонкий и бархатную коробочку. — Вы знаете, что там, — кивнула я на конверты. — Сергей говорил, что в письме все объяснит, это в том, что поменьше, но если хотите, я могу на словах. — Хочу. Я действительно не понимаю, что происходит. — Сергей приехал месяц назад, впопыхах, очень быстро, спросил меня, можно ли оформить одновременно завещание и что-то на случай недееспособности. Я предложил доверенность. Собственно, в этом конверте они и есть — на машину, на песни и на половину студии. — А я тут при чем? — Доверенности на вас. Меня как пыльным мешком ударили. На меня? — Я уже сказал, есть еще завещание. Вообще это нарушение, но Сергей разрешил вам сказать, если спросите — там мало что отличается. Квартира и счета родителям, машина и интеллектуальная собственность вам. — Почему он так решил? — Не знаю — нотариус развел руками, — возможно, в письме есть объяснение. Я взяла тонкий конверт, распечатала, развернула сложенный вдвое лист бумаги и поняла, что здесь читать не смогу. Не при чужом человеке. — Вы меня извините, но, — я поднялась. — Конечно-конечно. Если что-то будет нужно, звоните, я подскажу. Выйдя из конторы, я положила конверты и коробочку на пассажирское сидение и в нерешительности постояла у машины. Мне нужно было побыть одной. Я почти уверенна, что это письмо ударит по всем больным местам и мне нужно это пережить одной. Если я буду плакать, я хочу делать это искренне, без чужого сочувствия. Подумала, открыла бардачок и переложила в карман плаща связку ключей от Сережиной квартиры. Не знаю, правильно ли я поступаю, но мне кажется, что так будет лучше. По дороге пришлось заехать в супермаркет, потому что у Топольского никогда нет ничего кроме коньяка, а я совсем не уверенна, что смогу отважиться на это письмо без наркоза. Квартира была пустой и осиротевшей. Ничего в ней не изменилось, все вещи на своих местах, вот, даже толстовка так и осталась лежать на спинке кресла — никто не убрал, но что-то, что делала ее домом, исчезло. Сергей делал ее домом, вот и все. А теперь это просто кирпичная коробка с его вещами. Я прошла на кухню, поставила на стол купленную по дороге бутылку виски, достала из шкафа низкий стакан. Сейчас мне будет больно. Очень больно. Но это как с свидание с ним — короткое, неполноценное, но свидание. И на трезвую голову я этого не переживу — буду рыдать до хрипоты, пока не перестану соображать от боли и отчаяния. Лёд в холодильнике нашелся. Почему-то никто не доломался выключить холодильник — он так и стоял пустой, но работал. — Так и спиться недолго, — усмехнулась я, наливая виски в стакан, — а женский алкоголизм не лечится. На письмо я отважилась не сразу, только когда в голове защемило, а чувства немного притупилась. Обычный лист офисной бумаги исписанный ровным острым подчерком. Хорошая моя, я совершенно не знаю, что пишут в таких письмах, но, почему-то, чувствую, что нужно тебе его оставить. Будет замечательно, если уже послезавтра я заберу его у Яши и сожгу к чертовой матери, но несли все пойдет не так, я хочу что-то сказать напоследок. Санечка, я не знаю, что сейчас со мной. Может меня уже и нет совсем, может я просто тело и совсем не я. Но ты не вини себя ни в чем, ладно? Ты точно в этом не виновата, все что я делал, я делал сам. Я перечитала абзац ещё раз и похолодела. То есть он с самого начала был готов не вернуться. Хотя, я должна была это понять еще у нотариуса — есть ведь завещание. Там конверт. В нем доверенность на машину и права на песни. Это твое. Делай, что посчитаешь нужным, я тебе верю. Веришь… А зачем мне все это без тебя, Сереж? Зачем что-то без тебя, вообще? Самое сложное, Саш. Яша передал тебе, посмотри, если еще не смотрела. Я хотел, чтоб колечко было обручальным. Сейчас ты не станешь на меня ворчать что рано и я тороплюсь, правда? Мне все кажется, что не успеваю и если ты это читаешь, значит, не успел. Я открыла крышку — кольцо, очень изящное, тонкое, из белого металла с россыпью зелено-синих камней и такой же кулон. Посмотрела? Я помню, что ты не любишь золото — это платина. А александрит мне просто показался символичным, но, оказывается, его нельзя носить без пары, ты знала? Не знала, Сереж. Я и про твои планы-то только догадывалась. Хорошая моя, живи. За себя и за того парня — живи за обоих. Ты замечательная, ты должна жить, понимаешь? Да, будет больно, очень больно. Прости меня за это. Но боль не вечная, она потом притупится, я тебе обещаю. Сашка, прости, но я должен это написать. Обещай мне, если тебе встретить человек, которого ты сможешь полюбить, то ты попытаешься жить обычной жизнью. Попытаешься быть счастливой. Ты сможешь, я знаю, ты это заслужила. Не надо меня канонизировать, хорошо? Просто живи, у тебя на это еще много времени. Слезы я уже не вытирала, они просто катились по лицу, некрасиво капая с подбородка. Знаешь, Санечка, я совсем не верю в загробный мир, но, если там что-то есть и мы встретимся, я уверен, я тебя узнаю. Ты лучшее, что было в моей жизни. Люблю. Я рыдала в голос, закрыв лицо руками и судорожно всхлипывая. Никакой алкоголь не смог бы справится с тем, что на меня сейчас навалилось. Я рыдала с каким-то садистским удовольствием, за весь тот месяц упрямой борьбы и поисков выхода. За каждую бессонную ночь. Больно. Почему так невыносимо больно и совсем не становится легче? За что? За что нам вот это все? За то, что просто хотели быть счастливыми? Полностью разбитой я доползла до дивана, завернулись в его толстовку и свернулась калачиком. Как банально, но толстовка до сих пор им пахнет. От этого должно быть больнее, но сейчас наоборот, чуточку легче и если закрыть глаза, то кажется, что он рядом.

* * *

Я проснулась очень рано, как будто кто-то толкнул. Или как будто кто-то на меня смотрел? Квартира пустая, на телефоне ничего, так что звук сообщения тоже разбудить меня не мог. Чертовщина какая-то. Я села, удивительно, но голова не раскалывалась и из всех симптомов похмелья только дикий сушняк. Чертовщина. А ведь это не первый такой случай. Как-то много у меня этой чертовщины в последнее время. Какие-то мелочи, несерьёзные, но есть ведь. Ладно, я об этом обязательно подумаю потом. Пока шумел закипая чайник, я смотрела в окно и думала, что надо съездить в Луговое, забрать оттуда теплые вещи. Осень наступила очень быстро и была холодной, в плаще я жутко мерзла, но никак не могла найти времени съездить домой. Сейчас у меня есть и время, и желание побыть одной и пережить все вчерашнее до конца. Да, наверное, так будет правильно. А еще надо подумать о том, чтобы снять квартиру в городе, с собакой это будет не просто, но и жить у Лешки уже неприлично, а уж вешать на него выгул Зеты, как вчера, вовсе свинство. Зато с Майбахом у Лешки случилась внезапная любовь и, видимо, кот останется у него. Луговое встретило меня тишиной и запустением. Смотреть на любимый дом таким у меня не было сил. Я прошла в тех помещение, включила отопление и вымерзший дом стал потихоньку наполняться теплом. Как будто оживать. Нет, никакую квартиру я не стану снимать, я вернусь к себе, домой. У меня есть дом, а я совсем об этом забыла. Если Дима действительно где-то рядом и попытается меня убить, что вряд ли, я его просто пристрелю как бешеную собаку. Я ради этого даже спать с пистолетом под подушкой буду. Завтра нужно пригласить клининг и дворника — весь двор в листьях, дорожек не видно. Зачем-то прошлась по дому, заглянула в каждую комнату. В своей задержалась у стола — на нем в простой деревянной рамке стояла фотография. Я сама ее туда поставила, тогда это казалось милым — то и дело натыкаться на нее взглядом и улыбаться. Черногория. Если бы я знала, что случится через месяц… а там, в этой фотографии, мне хорошо. Я счастлива. Я хорошо помню и этот ветер с моря, и улыбчивого фотографа с пирса, и Сережины глаза. Как он на меня тогда смотрел… А еще я помню, какой замечательный там был сад с мягкой травой, на которой так прекрасно пился местный вранац. И на которой было так упоительно целоваться. Я грустно улыбнулась и перевернула рамку, чтобы она лежала стеклом вниз. Больно. Всегда будет больно, я знаю. Но это был кусочек такого светлого и незамутненного счастья, которым, наверное, мало кто может похвастаться. Дом прогрелся, я спустилась вниз, чтобы помыть руки, и уехать в город. Надо собрать вещи там, сказать Лешка, что он снова свободный холостяк и волен водить девиц домой. Они с Андреем, конечно, мое решение не одобрят, но когда они что-то одобряли? В ванной я неловко задела широким рукавом свитера органайзер для всяких дисков и палочек. Красивая стеклянная банка упала на пол и разлетелась дождем осколков. Я присела над ними, начала собирать и, конечно же, порезалась. Кровь капала на кафель, а я завороженно смотрела. Я такое уже видела — тогда каждая капля упавшей крови прибежала избавление от всего того, с чем приходилось жить. Каждая капля приближала меня в мягкой уютной темноте, в которой нет ни боли, ни страха, вообще больше ничего. Может быть… И тут я вспомнила — кухня, больные глаза Сергея «Ванна в Луговом и у тебя все руки в крови, а я ничего не могу сделать». Я вздрогнула, отбросила осколок и посмотрела на дверь. Конечно, там никого не было, глупости это… Или нет? Вдруг правда есть какая-то грань этого мира? — Я тебя не брошу, — зачем-то сказала, — Слышишь? Я все сделаю, чтобы ты очнулся. Сереж, если что-то есть и ты слышишь… Я ужасно по тебе соскучилась, возвращайся, а?

* * *

Следующим пунктом на сегодня была студия. Раз уж у меня теперь есть права, то разумно обсудить это с Олегом. Тем более, что половина студии принадлежит ему. Теплого приема я не ждала. Олег мне симпатизировал, но не более. Авторитета в его глазах у меня пока не было, так что предстояло его заработать, чтоб меня слышали. — Привет, — студия тоже выглядела как-то иначе, но тут хотя бы была какая-то видимость жизни. — Привет, — Олег поднялся с диванчика, на котором сидел до моего прихода, — чай будешь? — Давай сразу к делу, хорошо? — я положила пальто на спинку кресла, — со мной вчера связался нотариус Сергея, передал мне вот это. Олег взял протянутую папку, куда я переложила бумаги из конверта. Открыл, пробежал глазами несколько страниц и помрачнел. Ну да, чего-то такого я ждала. — Что будешь делать? — Сергей говорил, что его партия для нового альбома записана. — Да, там вокал остался. Ты к чему это? — Хочу у тебя спросить, насколько реально дописать и свести альбом без Сергея. — Сложно, но можно. Только… — Зачем, да? — Да. Хотя, у тебя теперь права, можешь с материалом что угодно делать. — Вот именно, что могу. И я собираюсь доделать альбом. — Почему? — Олег никак не мог понять очевидной вещи. Неужели правда так плохо обо мне думает? — Потому что я не дура. Альбом — это деньги, а, насколько я знаю, Сергей был категорически против совмещения, поэтому группа это единственный доход. — Нет, я просто хочу понять, зачем ты в это лезешь? — Потому что непонятно на сколько все затянется, уже прошел месяц, ничего конкретного ни один врач пообещать не может, сезон начался, вы не выступаете. Я боюсь, что музыканты просто разбегутся. Вокалист смотрел на меня и молчал. Ждет, что я еще что-то скажу? — Не веришь? — я вздохнула, села в кресло и закурила. Помолчала, взвешивая слава и продолжила, — Оттис дело всей жизни. Сереже и так будет тяжело возвращаться, неизвестно, что с реабилитацией и какие последствия, — слова дались мне нелегко, — а если он очнется и того, что он строил нет, я не знаю, что будет. Поэтому я должна это сохранить, если мне он доверил права. Понимаешь, я просто хочу, чтоб ему было куда вернуться. Олег посмотрел на меня как-то странно, тоже выдержал паузу: — Мощно. А сумеешь? — Если поможешь. — Ну давай попробуем. Может ты и права… Но я удивлен. — Что я не сбежала и не кинулась все распродавать? — Саш, я не хочу тебя обидеть, но сколько среди нашего брата таких, кто женился на молоденькой, а она все наследство по ветру? У вас разница дай боже — Серега влюбился по уши, писал, как проклятый — почти половина альбома чуть ли не за полтора месяца сделана, но, положа руку на сердце, насчет тебя я сильно сомневался. — Спасибо, что честно. А почему, расскажешь? — Серега почти легенда, талантливый, с именем, при деньгах, мало кто не поведется. Я не знаю, что у вас там было, он не рассказал, но пока он за тобой бегал это все на набивание цены было больше похоже. — Люблю прямолинейных людей, — я затушила сигарету, которая почти истлела, — но я тебя понимаю. Сразу обговорим, я в альбом с правками не лезу, мне важно его закончить и, желательно, что бы он получился максимально похожим на то, как это видел Сергей. Все. Но присутствовать, по возможности, на студии, я буду. Считай, что это блажь правообладателя. — А если серьезно, то зачем тебе присутствовать? — А есть смысл серьезно? Поверишь? — Саш, — Олег поднял руки, — я уже понял, что ошибся. Честно сказать, очень этому рад. — Хочу посмотреть на то, что он делал. Мне это очень важно, вот и все. Никакого подвоха и умысла. — Понял, — Олег посерьезнел, — Когда начнем? — Чем быстрее, тем лучше. — Ребят обзвоню сегодня, потом тебе скажу, как договорились. — Спасибо.