Свобода не даром

      В комнате не было холодно. Напротив, душно и даже слишком тепло, но Кевина била мелкая дрожь, будто в лихорадке. Как он ни силился взять себя в руки, зубы все равно выбивали дробь — он так и не перерос то, что тянулось из детства. Кевину было страшно, и страх держал его слишком крепко.       Он растер онемевшие руки. Отекшие, они пульсировали и ныли. Горло тоже саднило — похоже, он сорвал голосовые связки. Болело и плечо. Кевин втянул воздух носом и через силу задержал дыхание. Сердце колотилось так, что еще миг, и грудная клетка просто разорвется — ребра ходили ходуном. Кевин беспомощно натянул до подбородка одеяло, свою единственную защиту. Господи! Да что им от него нужно?       То, что уцелело в памяти, уже успело сложиться в цепочку, зыбкую, но цельную. У него было достаточно времени прокрутить заново каждый шаг. Когда начались его злоключения? Вот так вопрос! Он даже не знал, с какого момента ему вести отсчет. Бросив затравленный, полный отчаяния взгляд на запертую дверь, он снова задержал дыхание. И выдохнул неестественно медленно, под контролем, не позволяя панике застилать разум.       Итак. По порядку.       Редакция. Он сидел в редакции. Наверное, это было вчера. Может, раньше, но точно не сегодня. Работал над статьей. Потом Кларк его уволил. По дороге домой взял кофе в «Старбакс». Сэкономил, кажется, на сиропе. Там же отменил свидание с какой-то девицей — ее имя так и не вспомнилось. Да и какая, к черту, разница, как ее звали? Неважно это все сейчас — ни девочка, ни карамель! На улице, в двух кварталах до дома, к нему приблизился прохожий. Мужик в кепке спросил время. А после… после — машина и мокрая тряпка на лице.       Больше Кевин не помнил ничего.       Он очнулся на мягком и в тепле, но пробуждение оказалось мучительным: в подступающей тошноте голову разрывало. Попробовал приподняться на локте и тут же застонал. Мигрень была такой, что любое движение отзывалось пыткой, даже малейший поворот глаз. Что с ним? Где он? Который час? За окном маячил тусклый пасмурный день. Кевин с тревогой огляделся.       Спальня, если это спальня, была чудовищно велика. Он никогда не видел жилых комнат такого размера, но и жилой она казалась слабо. Здесь почти ничего не было: абсолютно голые стены. Кровать, в которой он спал, и старый полупустой шкаф — с одеждой. Чистой, выглаженной, но ношенной. Своих вещей Кевин не нашел, проснулся он нагим, поэтому пришлось натянуть первое, что попалось: футболку и штаны из шкафа. Нижнего белья на полках не было.       Кевин бросился к двери. Заперто. Что за?.. Он яростно забил кулаками по дереву.       Каждый звук рвался эхом, как взрыв: хлопни в ладоши — и гул, топни ногой — гул. Стук в дверь отдавался так, словно его заперли в пустом барабане. От этого грохота Кевин чуть не сдох, но продолжал колотить, пока руки не онемели.       — Эй! Кто-нибудь!       Он вскинул голову вверх и замер. Там, чуть левее двери, светился красный круглый ободок. Камера. Кевин замахал руками. Он пришел в себя, проснулся! Откройте! Есть тут кто?       Кевин прислушался. За дверью — ни звука. Тишина. Кевин разогнался и со всей силы влетел в нее плечом — попробовал выбить. Дернулся назад и ударил снова — и снова впустую. Только новая порция боли. Он отшатнулся и зашипел, держась за ушибленное плечо. Бесполезно, будто не дерево, а титан — крепкая, добротная дверь. Да где его держат?       Кевин метнулся ко второй двери, но за ней оказалась всего лишь примыкающая ванная с туалетом. Обстановка здесь выглядела чуть живее: зеркало, тумбочка, средства гигиены. Но гигиена интересовала его меньше всего — где он?       Когда сил ломиться наружу не осталось, Кевин бессильно рухнул на кровать. Тошнота накатила вновь, вместе с головокружением. Он уронил голову на подушку и уставился в окно мутным, тяжелым взглядом. Стоило лишь сомкнуть веки — и казалось, его усаживали на бешено крутящийся аттракцион.       Вид за окном не говорил Кевину почти ничего. Лишь одно: это не Нью-Йорк и даже не какой-либо другой город — ни улиц, ни домов поблизости. Он находился где-то за городом, но каким именно — не имел ни малейшего представления. Все, что было видно: бескрайнее полотно зеленой травы, раскиданные по участку деревья и совершенно пустая дорога, уходящая вдаль. Ее можно было разглядеть, не вставая с кровати, из-за низкого подоконника.       Зачем его сюда привезли? Происходящее походило на глупую, злую шутку — попытку запугать или проучить. Кевин сперва именно так и думал. Но когда солнце, показавшись из-за туч, стало клониться к закату, надежда ушла: никакой это не розыгрыш.       В сумерках к нему наконец пришли: мужик в строгом костюме принес поесть. На вопросы — кто он и что ему нужно? — не последовало ни слова. Ни объяснений, ни оправданий. Почему его держат взаперти? На каком основании? Где они находятся? Верзила будто и не слышал. Он просто шагнул внутрь, молча заслонил проход и запер дверь на ключ — будто и вправду полагал, что у Кевина хватило бы сил наброситься на него и сбежать.       Есть пришлось под его пристальным взглядом. Но Кевин набросился на еду жадно, словно дикарь: мигрень наконец отступила, и голод взял свое. Он жевал торопливо и глотал большими кусками: мясное рагу шло легко. Царапал горло хлеб, но Кевин доел и его, до самой хрустящей корки. Стакан с яблочным соком он выпил залпом.       Забирая пустой поднос, верзила коротко бросил:       — К тебе скоро придут. Приготовься.       Придут? Кто? К чему — готовиться?       Именно так: принять душ, пока не стемнело. Раздеться. Ждать. На этом все. Ну и не нарываться.       Верзила ушел, а Кевин остался сидеть на краю кровати, в звенящей от отчаяния тишине.       Светильников в комнате не было: вместо люстры — голый крюк на потолке. Выключателей он тоже нигде не видел, словно их намеренно убрали, даже в ванной. Теперь понятно, почему он должен помыться до темноты. Господи… да где он?       Алый закат сменился синевой, сумрак сгущался, переходя в угольную черноту. Кевин забрался под одеяло. Зачем ему мыться? Зачем раздеваться? Чего здесь от него хотят? Пальцы, ледяные, будто чужие, вцепились в ткань — шаги. Или почудилось? Страх стер грань между воображаемым и реальным, и Кевин уже почти ничего не видел вокруг. Нижние ресницы увлажнились, но он не моргал — не мог. Даже дышал еле-еле.       Кевин знал это чувство: когда грудь будто выталкивает острые, колючие кусочки воздуха, жгучие и резкие. Впервые оно посетило его в девять лет, когда дед отвез его к родственникам в Миннесоту. Том остался дома, заболел, и Кевину пришлось отдуваться все Рождество за двоих — улыбаться людям, которых он ни разу не встречал.       Дилуэрт был маленьким городком, но для Кевина, никогда не покидавшего Алабаму, он представлялся чем-то вроде дверцы в иной, сказочный, магический мир. Все дело в морозном воздухе: от него леденели губы — дома такого не было. А еще — искрящийся снег, столько, что в пушистых сугробах можно вырыть туннель и идти по нему, идти и идти, пока не очутишься в какой-то другой, еще одной волшебной стране. Например, попасть к великанам.       Но на само Рождество сказка растаяла: за одну ночь потеплело, и утром из окошка Кевин увидел лишь серые лужи. И все равно он захотел выйти на улицу. Взрослые выдали ему подходящую обувь, а сами остались дома, разрешив ему прогуляться от двора на два квартала.       Кевин оказался предоставлен самому себе. Обычно он слушал старших, но в тот день… может, еще остался хоть один сугроб? Должен же был хоть один сохраниться?       Не обращая внимания на холодный ветер, он шел и шел, — сугроб вот-вот разыщется, — как вдруг понял, что не запомнил дорогу обратно. Он вроде не поворачивал за угол, двигался все время прямо, но дом так и не нашелся. Он потерялся.       А потом начался дождь. Просто хлынул. Тротуары быстро покрывались ледяной коркой, куртка с капюшоном стала тяжелой, сырой и глухо шелестела при любом движении. С холодом Кевин бы еще справился, но ужас наводило на него другое: ноги в резиновых ботинках разъезжались в разные стороны, и каждый шаг отдавался ощущением беспомощности и беды.       Господи… Давно пора было вернуться, а он не знал ни где он, ни как это сделать. Родственники наверняка ждали его за столом: в домах по обе стороны улицы уже зажигали свет, люди садились за праздничные столы — отметить сочельник. Кевин тоже до смерти проголодался, он даже не позавтракал. Что ему делать? В какую сторону идти под этим ледяным дождем?       Для начала стоило отыскать хоть какое-то сухое местечко. Из-за скользоты он едва мог идти, а так смог бы постоять и отдышаться, не цепляясь за фонарный столб или забор, лишь бы не упасть. Но такого места нигде не было. В нахлынувшем отчаянии Кевин опустился на корточки: так хоть немного безопаснее. И не так страшно.       Новый порыв ветра, еще сильнее прежнего, сбил его с ног. Подняться получилось с трудом, и Кевин снова упал, больно ударившись коленками. От собственного бессилия он расплакался: слезы сами брызнули из глаз, стекали нескончаемыми дорожками по мокрым, мерзлым щекам.       Его нашли уже затемно. На безлюдной, темной улице до него донеслись голоса, кто-то громко кричал его имя. Когда Кевина привели домой, дед потащил его наверх и, не выслушав объяснений, всыпал ремня.       Рождество он встретил один — все еще голодный, запертый в комнате, с пылающей задницей и жгучими, душащими слезами обиды на весь мир, а особенно на деда. Томаса дед лупил за плохие оценки, а Кевин… он всегда был послушным. Он ведь не специально ушел так далеко, просто не сориентировался в незнакомом месте. За что его наказывать?       Если бы только дед знал, что ему пришлось пережить, ползя дюйм за дюймом на четвереньках, разбитыми коленками по темным улицам с редкими, давно погасшими фонарями! Кевину так хотелось хотя бы кому-то рассказать, как страшно ему было — зубы стучали до сих пор, — но взрослые уже отмечали Рождество.       Со временем обида за тот случай на деда прошла, ему влетало и покрепче: разочаровавшись и во втором внуке, дед частенько вымещал на нем досаду и плохое настроение. Периодические взбучки Кевин постепенно начал воспринимать как норму.       В школе ему было не с кем поделиться, не у кого спросить, всех ли его друзей бьют? Кевину было стыдно говорить об этом. Стыдно за то, что он был таким непутевым, что кроме ремня ничто не могло вправить ему мозги, — так говорил дед. И, наверное, был по-своему прав, раз уж его угораздило попасть в новую передрягу.       Кевин вздрогнул — замок провернулся в двери четким, срезавшим тишину хрустом. Дверь открылась. Два новых щелчка, из замка вынули ключ. Кевин замер: он уже не один. Кто-то, — в густой тьме силуэт было не разглядеть, — стоял около двери, неподвижно, выжидающе. Длинный, глубокий звук заполнил комнату: вдох… выдох… снова вдох. Скопившуюся во рту слюну Кевин судорожно сглотнул. Звук стал оглушающим. Затем на языке стало сухо.       — Почему ты не разделся? — голос был низким, взрослым, мужским. И принадлежал он не верзиле.       Кевин не знал, чем любое его последующее действие могло помочь. Им двигал лишь страх — панический, животный — закрывая разум от самой простой логики. Он скинул одеяло и рванул с кровати в угол — как можно дальше от двери. Но, метнувшись к окну, запутался в портьере и больно ударился бедром о подоконник.       С ним снова заговорили, когда его суматоха закончилась:       — Ты не ответил.       — Кто вы такой? — глухо спросил Кевин. — Что вам от меня нужно?       — Вернись в кровать.       Кевин замотал головой, словно стоявший во мраке человек мог это видеть.       — Зачем я здесь?       — Ты ведь услышал меня, Кевин.       Да, он услышал: и сам голос, и угрожающе затаенный в нем приказ. А еще — свое имя. Этот человек что, его знает? Откуда?.. Его голос был чужим и незнакомым: в окружении Кевина не нашлось бы никого с таким акцентом. Слишком непривычный, чтобы не обратить на него внимания.       Кевин тут же себя одернул: паника, похоже, полностью парализовала его разум. Хватит тупить! Конечно же, его имя известно: в коробке лежали документы — естественно, похитители прочли его данные.       — Вы тоже меня услышали, — выдавил Кевин, стараясь звучать уверенно. Или, по крайней мере, не так трусливо, хотя сердце сжалось от страха.       — Ты не в том положении, чтобы выставлять условия, — к прежнему требовательному тону примешалась едва слышимая усмешка. Его собеседник точно знал: эту тень покровительственного снисхождения он может себе позволить, он контролирует ситуацию. — Хочешь услышать ответы — вернись в кровать.       Кевин сделал небольшой шаг вперед, тщетно пытаясь разглядеть, куда ступает. Признавать было ужасно, но он действительно не был с похитителем в равных условиях. Один, запертый в непонятной комнате, в полной темноте — что он мог сделать? Ничего. Он даже не мог кинуться на человека и выхватить ключ: во-первых, его не было видно, во-вторых… что ждало за дверью? Караульный верзила. С двумя против одного он точно не справится.       Кевин уперся ногами в каркас кровати и медленно опустился на матрас.       — По какому праву вы меня здесь держите? Что я сделал? — он сжал челюсти, чтобы зубы снова не застучали.       — Тебе следует осознать, как себя вести, — незнакомый голос продолжил. — Сейчас ты шокирован и напуган. Но это пройдет со временем. Сегодня ты останешься в этой комнате, дальше многое зависит от тебя.       Кевин замер, ловя каждое слово — что именно от него зависит? Похоже, сейчас он услышит условия своего освобождения…       — Но мне бы не хотелось, чтобы ты плодил в воображении лишние страхи. Тебя не ограничат в пище, если, конечно, будешь добросовестно выполнять свои новые обязанности.       — Какие еще обязанности? — быстро спросил Кевин.       — В первую очередь — научиться слушать. Единственное, что от тебя требуется прямо сейчас: быть предельно внимательным и отвечать «да» по мере осмысления. Не слишком затруднительно, в общем и целом. Считай это не согласием, просто знаком, что ты обработал информацию.       Повисла пауза. Кевин сначала не понял, почему, а потом до него дошло: от него ждали именно этого знака.       — Да, — выдохнул он немедля.       — Я понимаю, твоя жизнь сменила направление, — продолжил голос. — Еще вчера ты наверняка ожидал от нового дня чего-то иного. Но чем быстрее ты примешь свое новое положение, тем легче тебе будет.       «Новое положение? Облегчить?» — мысли Кевина сбились в хаотичный клубок.       — Итак, первое. Мне бы хотелось сделать твое пребывание максимально комфортным. Надеюсь, в этом ты не станешь мне мешать. В твоих интересах быть со мной предельно честным. Всегда. Начнем с самых простых вещей. Ты выспался? Тебе удобно спать?       Кевин молчал — просто не мог произнести ни слова. Что за бред происходит? С ним что, о матрасе пришли говорить?       — Кевин?       — Я… я не знаю, — отозвался он механически.       — У тебя что-нибудь болит? Спина, шея?       — Нет… — такой же механический ответ. — То есть, плечо.       — Не удивительно. Лекарство принесут. Второе касается гастрономических привычек. Твои предпочтения?       Кевин вздрогнул, будто что-то щелкнуло внутри него. Почему именно этот вопрос — такой глупый и столь неважный?       — Лобстеры, икра, шампанское? Подгоните? — воскликнул он. — Серьезно?! Кто вы вообще такой? Выпустите меня немедленно! — последнее он проорал так, что голос надорвался и сорвался на хрип.       — Если у тебя начнется истерика, придется тебя ударить, — предупредил голос. — Пока что справляйся сам. Ты меня услышал?       — Да! — выкрикнул Кевин, но уже приглушенно, почти сдавленно, отчаянно стараясь взять себя в руки. Истерика не даст ничего. Он это понимал и даже сквозь унизительный, парализующий страх он цеплялся за остатки контроля.       — Значит, гастрономических капризов у тебя нет, — сухо констатировал незнакомец. По шорохам Кевин понял: тот приближался — все ближе и ближе. — Теперь можешь задавать вопросы, Кевин.       В бессильном рефлексе пальцы вцепились в простыню.       — Послушайте, — Кевин сжал ее липкими ладонями. — Вы не получите за меня выкуп. Мне нечем платить. Моя семья не швейцарские банкиры.       — Я в курсе, — ровно ответил голос. — Ты здесь для других целей.       — Что… — выдохнул он. — Что вам от меня нужно?       — Сегодня вечером — немногое. Запомнить рамки и границы. Чтобы завтра мы могли общаться в менее натянутой манере. Считай свое присутствие здесь своего рода договоренностью. Если соблюдать ее условия, обе стороны останутся друг другом довольны. Позже ты узнаешь детали.       — Скажите сейчас, — резко потребовал Кевин. — Речь о нелегальной работе? Торговля наркотиками? Шпионаж? — он прокручивал в голове самые безумные варианты.       — Ничего связанного с криминалом. Здесь ты в полной безопасности, Кевин.       — Тогда что?!       — Общение. Совместный досуг.       Кевин замер: только не это… Пожалуйста, только не то, о чем он подумал.       — Что вы понимаете под «совместным досугом»? — спросил он, тоном, в котором разом смешались роковая догадка, страх и отвращение.       — Прямо по смыслу. Проводить в моем обществе некоторую часть своего времени. Примерно десять дней в месяц. Никого другого не будет.       — Нет! — вскрикнул Кевин. Сердце стукнуло где-то в пятках, следом — в висках. — Я не трахаюсь с пидорами!       Его снова затошнило. Безумие… Он не будет, нет, не станет! Кевин зажал рот ладонью — только бы не блевануть, до того ему стало невыносимо тошнотно.       — Это не предложение, Кевин.       — Я… я не отдамся… вам придется применять силу! — процедил он сквозь зубы.       — Если придется, применю, — заверение прозвучало сухо, ровно, без спешки. — Хотя смысла в этом мало, ты и так послушаешься. Тем не менее. Я не терплю оскорблений в свой адрес, тем более, Кевин, от тебя. Сегодня — исключение, но больше предупреждений не будет.       — Пошел ты… — выдавил Кевин, и сразу же добавил, стараясь звучать грозно: — Меня будут искать! Меня найдут, а вас посадят… Вас всех… Я заявлю в полицию!       Последнее сорвалось в испуганный, невнятный хрип — всего лишь брошенная детская угроза. Кевин резко замолчал. Он сам понял, как нелепо в его положении было угрожать. Глупо.       — Никто тебя искать не будет, — услышал он ровное и уверенное подтверждение: действительно, нелепо. — С работы тебя уволили. Твой прежний сосед по комнате полагает, что именно по этой причине ты и вернулся домой. Обозначу твое положение подробнее. Покинуть комнату без моего разрешения ты не сможешь. Тот, кто приносит еду, — не единственный. Тебя охраняют. Это обученные люди, их не обхитрить и не переиграть в открытой схватке. Даже если вздумаешь выпрыгнуть в окно, ничем хорошим это не закончится. В лучшем случае переломаешь ноги, в худшем — шею. Ты без средств связи и полностью зависим в элементарном: накормят — или нет. У меня нет желания морить тебя голодом, но если ты вынудишь меня к этому — угрызений совести не появится.       — Вы не имеете права… Вы… вы ненормальный!       — Всего лишь не приемлю отказов, — сухо ответил голос. — Тем более когда для отказа нет ни одной объективной причины. Мне по силам позаботиться о тебе и твоих потребностях. По мере нашего сближения, они начнут для меня проясняться. Однако некоторые придется все же уточнять. Как я и сказал, будь готов к диалогу.       — Кажется, я понял! — спохватился Кевин. Точно, как до него сразу не дошло?! Кем бы ни был этот человек, он его просто перепутал. Это Том вляпался в какое-то дерьмо. Кому-то задолжал, и теперь с него требуют расплаты уже не деньгами. Или… бог его знает, что еще с ним могло произойти, не зря же он звонил в августе. — Вы ошиблись, — поспешно продолжил Кевин, — я не практикую секс с мужчинами. Просто отпустите меня… сейчас. И я никому ничего не скажу. Клянусь.       — Тебе и так нечего рассказывать, кроме как о скучном пейзаже за окном и тарелках. Но это невозможно. То, о чем ты просишь, выходит за пределы моих интересов. Во всяком случае, на данный момент.       — Я не пи… — начал Кевин, но тут же осекся и торопливо поправился: — Я не тот, кто вам нужен. — Может, ему удастся договориться, получится убедить этого человека в том, что тот допустил ошибку? — Просто выберите для своих… предпочтений кого-то другого, — произнес он.       — Зачем? — голос слегка удивился. — Я уже сделал выбор. Лично меня он устраивает. Уверен, позже проявится и твоя заинтересованность.       «Вы псих… псих», — застряло у Кевина в горле. Не только от страха или шока. На самом деле он и не знал, что сказать: он просто попал в какой-то дурной сон. Этого не могло с ним случиться. Не могло!       — Итак, твои обязанности на ближайшие четыре дня, — он снова услышал ровные шаги. — Я вернусь завтра, в это же время. Охрана оповестит тебя за полчаса. За это время ты примешь душ, разденешься по пояс и ляжешь на кровать. Когда я войду в комнату, ты уже должен лежать, — раздалось совсем рядом, почти над ухом. — Запомни, как именно.       Кевин ничего не успел — ни вскочить с кровати, ни как-то среагировать: тяжелая ладонь уже опустилась на его плечо, жестко и агрессивно. Совершенно не соображая, что делает — голый инстинкт защиты — он впился непослушными пальцами в широкое запястье. Лишь когда резко отбросило назад, спиной на простыни, он зажмурился, готовясь получить удар. Или к чему-то еще, но точно ни к чему хорошему.       — Я не позволял себя трогать, — голос над ним стал угрожающе низким. — Завтра ты ляжешь вот так. Поперек кровати, обнаженным по пояс, — повторил он так, что стало ясно: отказ не принимался.       Кровь застыла в жилах, а затем хлынула к щекам: стыд и унизительное ощущение бессилия заполнили тело от макушки до пят, когда Кевин представил, что именно от него будут ждать завтра.       — Спустишь стопы на пол и широко разведешь ноги. И ты это сделаешь, Кевин. Мне бы не хотелось начинать с жестоких наказаний.       Кажется, над ним склонились. Дыхание, теплое и влажное, просочилось на кожу сквозь футболку. Чужая ладонь легла на грудь, вдавливая в матрас, затем скользнула по животу. Раздался шепот, но из-за нарастающей паники Кевин не смог разобрать ни слова. Его бросило в холодный пот, как если бы он оказался на голом льду. Угроза наказания — но не только она… Осознание того, что этот человек — мужчина — его трогает, щупает, вызвало в Кевине ледяное отвращение и всепоглощающий ужас.       Его стон поглотила тьма. Два дыхания — судорожное, его, и глубокое, размеренное, чужое — переплетались во мраке в одно, оседая на Кевина ощущением неотвратимости и неизбежности. Чужая ладонь провела по телу, облапив от шеи вниз, до пояса штанов. Как долго длилась эта мучительная бесконечность, Кевин не понимал: чувство времени полностью растворилось. Наконец ладонь отстранилась. Терпкий древесный запах, окутавший его, тоже стал менее ощутим.       — Ложись спать, Кевин. Уже поздно.       Он слышал удаляющиеся шаги. Ночной кошмар постепенно отступал.       Перед тем как дверь закрылась, до него долетело еще что-то — пожелания доброй ночи.