Свобода не даром

      Кевин не сомкнул глаз и к рассвету. Осознание приходило сокрушительно, тяжело: из него сделают шлюху какого-то педика. Не по выбору. Изнасилуют и превратят в пидорскую дырку — и никто не спросит. Для начала еще наверняка и изобьют, он ведь никогда не согласится услужливо подставить зад. Ни за что!       В груди стыла мысль: он — ничтожество. Беспомощный, жалкий — неспособный не то что построить достойную, респектабельную жизнь, но даже элементарно о себе позаботиться. Все его злоключения лишь доказывали это. Он корил себя без конца, хотя и понимал: поздно, все уже случилось. Мог ли он предвидеть нападение средь бела дня, угадать, что невинный вопрос «Который час» обернется ловушкой? Конечно, нет. Но вот дать отпор… До дома оставалось всего каких-то пять минут, а он позволил себя швырнуть в машину, словно мешок с кукурузой. Боже, что за растяпа… и что за трус.       В горле вязко застряла слюна. Что дальше? Как теперь быть? Он и понятия не имел… Тупица. Но вот Том — как бы Том поступил? Нет. Кевин немедленно оборвал себя. Господи! Смешно и думать, будто брат мог дать готовый рецепт. Куда там! Том бы и не парился. Ну трахнет мужик — и что? Он и без угроз на такое шел. Но если отмести всю его гниль, если бы с Томом случилось что-то по-настоящему неприемлемое? Правда, Кевин так и не смог вообразить, что именно: брат всегда умудрялся извлечь выгоду отовсюду, даже там, где ее, казалось, и быть не могло.       Хотя и не всегда. Когда дед их лупил, Том бросался на него с кулаками, прекрасно зная, что получит вдвое больше. У деда существовала своя шкала провинностей, и за дерзость надлежало добавить «дополнительные очки» — пять ударов сверх заслуженного. Бывало и больше: однажды Том так довел до двадцати. После той порки он не поднимался с постели целый день, его трясло в жару, и пришлось даже звать пастора Джозефа. Тот, правда, прислал к ним доктора: демоны ада оказались ни при чем.       Демоны — демонами, но Кевин никогда не понимал этого безрассудства: зачем нарочно делать то, что принесет лишь боль? Оба ведь знали, ни мать, ни бабушка не заступятся — они никогда не вмешивались. Почему-то и отцу было все равно: он либо соглашался с дедом, либо отмахивался. И слушать не хотел, сколько ни жалуйся. Сам Кевин никогда не дерзил и намеренно деду не перечил: боялся разозлить его еще сильнее.       Им было четырнадцать, когда он спросил брата, зачем тот его провоцирует. Зачем нарывается? Том лишь пожал плечами, а потом сказал:       — Потому что он все равно это сделает. Неважно — провинишься ты или нет. Он уже принял решение.       Кевин горячо возразил, но Том оборвал его:       — Терпи дальше молча, если хочешь. Я не такой придурок.       Конечно, Том. Ты всегда был «не таким». Всегда особенным — тем, кому позволено нарушать правила. Сначала домашние, потом законы Бога и природы, нигде не знал удержу. И вот к чему это привело? Кевин натянул одеяло на голову, кутаясь, словно в кокон. Прячась. Не от света — его и не было: серость висела в небе густым навесом, утро царило в комнате полумраком. Кевину хотелось согреться, ночной озноб никак не отпускал. Чьи же правила ты переступил на этот раз, братик? Что натворил такого, что теперь расплачиваться должен он — Кевин?       Да, он был уверен: вся эта передряга связана с Томом, во всем виноват Том. В такое дерьмо Кевин мог вляпаться только из-за него. Иначе зачем похитителям понадобился бы он — Кевин Тайлер? Презирающий всю эту мерзость, тот, кто не способен ее терпеть. Его приняли за другого, вот и всё, иного объяснения и не существовало. Так может, преступники уже поняли ошибку и скоро отпустят его? А сами продолжат охоту за Томом? Последнюю мысль Кевин повторял снова и снова, с зыбкой, почти болезненной надеждой — почти как молитву.       Добраться до Тома будет не так просто, Кевин уже сейчас это понимал. Засранец наверняка скрывается, телефон выключен не зря. Сердце тревожно екнуло: а если тот человек следил за ним давно? Преследовал? Если мерзость была столь велика, столь чудовищна, что даже Том — готовый на многое — не вынес ее? Может, поэтому он и звонил летом: не чтобы их позлить, а чтобы вымолить помощь, защиту? Но разговор свернул не туда или гордость не позволила сказать все прямо. Недаром же он набирал не только его, но и мать.       Поднявшись с постели, Кевин поплелся в ванную — уснуть все равно не удастся, слишком он был на взводе. Намыливая волосы, он все явственнее чувствовал себя подлецом, предателем: как он мог надеяться, что Тома скорее схватят? Разве не обязан он защищать брата, хотя бы попытаться? Но Кевин тут же себя остановил: глупости. Чем он поможет? Да и зачем? Люди вроде Тома всегда ищут похоть; погрязшим в пороке чужды нормальные чувства.       «Таким плевать на семью. Даже на Бога. Их заботит лишь одно: как бы источник греха не иссяк», — сказала мама, когда Том отказался от лечения. У Кевина так и не нашлось причин ей не верить: три года поведение брата лишь подтверждало ее правоту.       Выключив воду, Кевин окончательно решил: судьба брата его больше не волнует. В конце концов, тот сделал свой выбор — пусть сам расхлебывает дерьмо, которое заварил. Да и с него не убудет: одним мужиком больше, одним меньше, — справедливо рассудил Кевин.       Накинув халат, он промокнул волосы на ходу и направился к окну. Перед рассветом кричали птицы, Кевин слышал их отчетливо, но не видел ни одной, ни тогда, ни сейчас. Глупо было надеяться определить местность по птицам, — словно он что-то понимал в поведении животных, — но хоть какая-то зацепка. Он обошел раму, чтобы открыть окно. Глухое. Кто-то снял все ручки. Черт.       За спиной щелкнул замок. Кевин резко обернулся.       Вчерашний верзила появился на пороге в том же строгом костюме, с каменным лицом и чем-то горячим в руках — над подносом клубился пар.       — Привет, — Кевин натянул улыбку.       С верзилой нужно было войти в контакт. Показать, что он не агрессивен, вменяем и предсказуем. Полностью владеет собой. Это повысит шансы на то, что похититель отпустит его без последствий.       — Как дела? — спросил Кевин нарочито бодро.       Верзила бросил на него мрачный взгляд.       — Не советую, — сухо сказал он тем же мрачным голосом. — Выпрыгнешь — собаки порвут.       — Собаки? — настороженно переспросил Кевин.       — На медведей ходят. С тобой вообще в два счета разделяются. Не сошьем обратно.       — А-а-а, понял. Это они тебя так? За шею погрызли? — протянул Кевин, показывая пальцем на шею верзилы. Там, где воротник рубашки соприкасался с кожей, выглядывала белесая полоска шрама. Кевин заметил ее сразу.       Под тяжелым взглядом верзилы он отошел от окна. Ладно, ладно… Он послушный мальчик, видишь? С ним можно иметь дело.       — Слушай, а который час? — спросил Кевин.       Не спрашивать же напрямую: «Это не Нью-Йорк?» — а так, возможно, и подсказку получит, как далеко его увезли.       Верзила оставил поднос на кровати, а вопрос — без ответа. Отступил к двери, но из комнаты не вышел. Ешь — указал он взглядом на еду.       — Вот же придурок, — прошипел Кевин, не зная, кому адресовать слова: верзиле или самому себе.       На принесенный завтрак он посмотрел абсолютно безучастно: аромат горячей ванили уже заполнил комнату, и от этого запаха Кевина затошнило до одури. К кровати он не приблизился ни на шаг.       — Ты есть будешь? — спросил верзила.       — Нет.       Нетронутые тарелки тот забрал молча — поел Кевин или нет, его это, похоже, не волновало. Но тюбик с мазью бросил поверх одеяла.       Мазь пригодилась сразу. Как только верзила вышел, Кевин намазал посиневшее плечо: боль утихла почти мгновенно. Не дожидаясь, пока лекарство полностью впитается, Кевин натянул халат и снова подошел к окну. А что если попробовать его выбить?       Он покосился на камеру. Да, он под прицелом каждую секунду, за каждым его вздохом следят чужие глаза. Но сколько их, глаз? Верзила не доставщик еды и здесь не единственный, в доме охрана — если верить невидимке. А если не верить? Вдруг ложь? Может, не так серьезно здесь все устроено? И собак вовсе нет, их лая он не слышал. Выбьет стекло, добежит до дороги, а там поймает попутку.       Родившийся план тут же затрещал по швам. Ну вот как он выбьет окно? Чем? У него же ничего, кроме собственных рук, не было. Ладно, допустим, повезет — не перережет связки осколками, вылезет. Дальше-то что? Придется прыгать. На каком он этаже? Судя по высоте потолка, под ним еще два, а то и три.       О’кей. Свяжет простынь с пододеяльником, сделает подобие каната, закрепит к кровати. Добавит полотенца из ванной и всю одежду из шкафа. Но и этого до земли не хватит! А он ведь не Питер Паркер, чтобы прыгать с небоскребов и не переломать ноги.       И даже если спустится — куда бежать? В какую сторону? Внутреннего компаса у него не было, а в окне один лес, никакой дороги. Ни обуви, ни даже тапочек: босиком он долго не протянет. И кто сказал, что тут вообще есть попутчики? Может, его увезли в самую глушь.       Черт, о чем он думает? Его все равно поймают. Пока он будет вязать узлы, схватят десятки раз. Изобьют так, что он всю жизнь под себя будет мочиться. Нет. Невидимка был прав: он не сбежит. Даже попытка не сойдет с рук. Он уйдет отсюда только тогда, когда похитители сами этого захотят — когда поймут, что взяли не того.       Кевина вдруг бросило в ледяной пот. Что мешает им оставить его вместо Тома — как утешительный приз? А если и вовсе не отпустят? Если похитители, вдоволь наигравшись, решат, что надежнее его убить? Кевин рвано глотнул воздух, едва не захлебнувшись паникой.       Стоп. Стоп! За что убивать? Невидимка сказал — и был прав: Кевину нечего рассказать. Значит, устранять его смысла нет — только принесет лишние проблемы. Значит, они не будут…       Кевину очень хотелось в это верить и почти удалось себя убедить. Но глубоко внутри он чувствовал правду, которую не мог отбросить: кто бы ни решился на похищение, они уже переступили черту, и вряд ли их остановит еще одна.       Он обреченно вернулся в кровать. Никогда прежде Кевин не чувствовал себя настолько беспомощным. Ведь все, на что он был способен, — это показать в камеру неприличный жест. Возможно, его накажут даже за это — ну и пусть, он полное ничтожество. Кевин задрал руку высоко, к потолку, демонстративно и с вызовом выставив средний палец; слабый протест, единственный, который у него остался.       По обыкновению на запястье болтались часы, но в тот проклятый день, когда Кларк его уволил, Кевин забыл их дома. А если бы не забыл… смогли бы его тогда похитить? Смогли бы так легко уволочь в машину, если бы он сам не остановился, чтобы достать мобильник из чертового кармана? Рука обессиленно упала на простынь.       От обеда он тоже отказался — не лезло, — но ужин все-таки съел. Верзила едва успел отойти, как Кевин с голодом накинулся на еду. Вкус почти не ощущался. Он просто жевал, поглощая все подряд, не разбирая: мутило и бросало в пот его уже от самой нехватки пищи. Горячая еда вернула немного оптимизма. Отдав верзиле пустые тарелки, Кевин понял, что все еще не потерял надежду. Дверь откроется, верзила вернется, но вовсе не за тем, чтобы снова накормить его. Нет. Он наконец скажет Кевину: «Эй, парень, живо выметайся».       

      ***

             Отомкнув замок, Брендон шагнул в темноту. Лунный свет, пробившийся сквозь тучи, не заслоненный портьерами, выделил очертания скупыми мазками — достаточно, чтобы понять: кровать пуста, начинка лежала на полу.       Прислонившись спиной к каркасу, Кевин спал. Локти на согнутых коленях, голова запрокинута далеко назад. Это не стало сюрпризом: Брендон наблюдал за ним по монитору, видя, как тот намеренно игнорировал вчерашнее наставление. Поужинав, не пошел в ванную, не разделся, не принял оговоренное положение в постели. Все наоборот: надел вчерашнюю одежду и демонстративно уселся на пол.       Усни он случайно, просто не дождавшись хозяина, — Брендон простил бы на первый раз. Томас тоже иной раз засыпал в кровати, дожидаясь его: такие вечера заканчивались мягкой, почти домашней «ванилью». Сонный Том не мог дать того, что требовалось на сессиях, а растормошить его у Брендона не было ни сил, ни времени — график прошлого года никому не оставлял поблажек. Но то был Томас. Копия же обладала лишь одной заслугой: случайностью рождения. Всего лишь генетика — какие тут уступки? Само его присутствие здесь уже снисхождение, пусть спасибо скажет, что так легко отделался.       Брендон опустил взгляд, выхватывая из сумрака неясный силуэт. Кевин дышал глубоко, ровно. Том вот всегда чувствовал его шаги, просыпался мгновенно, еще до первого прикосновения: из-за этой чуткости некоторые их фантазии так и остались невоплощенными. Но эта версия Тайлера даже не шелохнулась. Брендон ощутил странное смешение — вожделение, спаянное с разочарованием.       Он шагнул вперед и с раздражением толкнул коленом расслабленное плечо. Тайлер дернулся и поднял голову — прямо на него. Лицо тонуло в темноте, и Брендон бы многое отдал, чтобы его увидеть. Он скучал, камера не заменяла живого взгляда.       — Ты как должен был меня встречать? — спросил Брендон, не скрывая недовольства. Но голос не усиливал: это не игра. — Я намеревался заняться с тобой куда более приятными вещами. Теперь придется преподать тебе урок. Вставай.       Брендон говорил ясно, жестко, без тени сомнений. Все было правдой: он настроился на удовольствие — мягкие ласки, ванильнее ванили. И что в итоге? Такая «благодарность» за его терпение? Это тело давно принадлежит ему, каждым дюймом, и Кевину Тайлеру следовало уяснить это еще вчера. Сочувствие к нему, видимо, было лишним.       Мальчишка не двинулся. Отлично. Чтобы поднять его, всегда хватало одного рывка за плечи — почти механически, привычно. Брендон был выше и всегда сильнее.       — Запомни. Ни свобода, ни выбор не даются даром. Их нужно заслужить, — выдохнул прямо в лоб. — Ложись на живот.       Раздался прерывистый вздох.       — Отпусти, урод!       Следом Брендона ударило в грудь — ну как ударило, всего лишь толчок. Мальчишке не хватило запала, и Брендон едва качнулся.       — Я тебя вчера предупреждал, — прошипел Брендон. — Но ты, Кевин, не воспринял мои слова всерьез. Придется объяснить доходчивее.       Сдавленные плечи дрогнули, Кевин вскрикнул и полетел на кровать. Брендон быстро перекатил его на живот, лицом в простыни, и твердо прижал затылок. Парень пытался упираться стопами в паркет, хаотично размахивал руками, но добился лишь одного — оплеухи. Не сильной: Брендон не хотел бить. Глупость этого Тайлера наверняка лечится иначе: Брендон вдавил его голову в матрас.       Тело под ним забилось резко, беспомощно. Пока что это был лишь протест, настоящая паника начнется позже.       — Мне не нравится, Кевин, повторять одно и то же, — произнес Брендон, мысленно отсчитывая секунды. Сорока хватит. Потом кончится воздух. Главное, не дать поднять голову. — Не нравится, когда вынуждают тратить время.       Он замолчал: оставалось двадцать секунд. Он редко прибегал к контролю дыхания, не его кинк, но неплохо знал, как это действует. Первый испуг его не интересовал, второй всегда убедительнее.       Положенные секунды он не досчитал: Кевин забился раньше. Его сопротивление стало беспорядочным, контроль над собой утекал. Горячие пальцы впились Брендону в руку — инстинктивная попытка спастись, сбросить хватку и вдохнуть. Брендон отцепил их, потянул за запястье и круто заломил руку за выгнутую спину. Больно? Ну конечно. Он тоже умел не слушать.       — Ты ведь помнишь правила? — Брендон оставил голос нарочно неторопливым. — Тебе запрещено меня трогать.       Еще миг, и он рванул Кевина за волосы. Голова Кевина откинулась, тот глотнул воздуха с испуганным всхлипом. Страшно? А как иначе? Гордость и дерзость хороши, но не когда задыхаешься. Второго вдоха Брендон ему не дал: лицо Кевина снова упало вниз.       Брендон сел на кровать рядом.       — И про оскорбления ты тоже должен помнить, — воспитание продолжилось бесстрастно, как и положено воспитанию. — Ты не похож на тугодума, Кевин. А значит…       Он усилил нажим на вывернутом запястье. Кевин глухо взвыл, затрепыхался, выплескивая из легких то, что успел вдохнуть.       Десять секунд. Двадцать. Брендон терпеливо ждал: послушание должно было лечь глубже, под кожу. Побои? Только испортили бы это тело, а этого Брендону всячески хотелось избежать: не для того он вез это тело через океан, чтобы покалечить. Он найдет правильные рычаги, он уверен, у них все получится.       Новый рывок за волосы — новый стон и жадный вдох. Второй и третий прошел с тем же отчаянием.       — Не советую играть со мной. Не испытывай мое терпение, — Брендон продолжил говорить ровно, удерживая взмокший затылок. — Оно короткое, Кевин. Очень короткое.       Хватку на запястье он чуть ослабил, позволяя Кевину немного отдышаться и не так корчиться от боли. Затем наклонился и произнес в лицо:       — А теперь ты спустишь штаны. Ляжешь смирно. И не посмеешь издать ни звука. Понял?       — Не надо… — глухо сглотнул Тайлер. — Нет!       Брендон тяжело выдохнул: дожать оставалось чуть-чуть.       — Жаль… — кулак вдавил голову вниз.       Прошло немного, прежде чем Кевин истерично крикнул, звуки увязли в ткани:       — Понял… понял!       Стоило бы закрепить результат, но Брендон остановился. Напряжение было слишком сильным, натянутым, почти на грани. Кевин вспотел; его терпкий запах усиливался с каждой секундой — все острее и острее. Брендон перевел дыхание, сердце билось рваными толчками.       — И ты будешь послушным? — спросил он, сглотнув.       — Да, — прозвучало сдавленно, — да…       Он окончательно отпустил запястье, — оно, должно быть давно занемело, — и лишь затем выпустил влажные от пота волосы. Как он и говорил, свободу надо заслужить. Но еще — и не потерять.       — Штаны.       Поникшие кисти потянулись назад, за спину. Сразу подцепить резинку Кевину не удалось, тряслись руки. Но когда получилось, он снова замер, все его тело крупно содрогалось: вот-вот и провалится в истерику.       — Быстрее, — нетерпеливо скомандовал Брендон. Победители не ждут. Он обязан был увидеть награду.       Лунный свет, грязновато-серый из-за туч, упал мягким покровом на оголенные половинки. Их белая кожа, едва освещенная, словно выкраденная из мрака, напоминала мрамор — безупречное подобие. Брендон провел по ним ладонью, завороженно глядя на свою ночную грезу. Он тосковал по этому телу, по тому, как оно выгибалось в мучительных, сладких, ядовитых конвульсиях.       Происходящее слишком натянуло нервы — и это натяжение было неправильным, неприятным, заставляя приближаться к тем граням, которые Брендон заступать не любил. Тома он никогда не наказывал по-настоящему, не было необходимости. Тот отдавал это тело по первому щелчку, вызывая в Брендоне лишь голод и раз за разом травя его столь желанным зельем.       — Ты будешь моим, — сказал Брендон в тишину. — Хочешь ты этого или нет. Ты уже мой.       Ответа он не ждал и просто смотрел на мрачную густоту за окном, когда услышал тихий, болезненный стон. Брендон повернул голову на источник звука. Это не было согласием, парень на грани истерики лишь вспомнил правило. Не такое «да» хотелось сорвать с губ, но Брендон только скрипнул зубами. Сожалений не будет, он подавил их еще на пороге.       — Не вреди себе завтра, — он бросил долгий взгляд на замершую спину. — Ни тебе, ни мне это не нужно.       Зачем вредить себе самому, если правила устанавливаешь не ты?       Брендон встал. Пора уходить: это тело не готово его принять, пока что оно его только боялось. Но пальцы сами собой, словно по привычке, нежно огладили ягодицу — напоследок. Брендон не смог себе отказать. Мышцы под ладонью мгновенно напряглись.       — Тебе следует понять. У меня нет цели заставлять тебя страдать или намеренно мучить, — сказал Брендон в дверях. — Но если не подчинишься, Кевин, придется это с тобой сделать. И ты не выдержишь.